О мотивах и топосах "Конармии" И.Э. Бабеля
В статье рассматриваются основы внутреннего единства книги И.Э.Бабеля
 «Конармия», и в частности характер проявления и взаимодействия с разнообразными
 топосами одного из краеугольных мотивов книги – мотивы смерти, имеющего
 непосредственное отношение к указанному единству У...
Збережено в:
| Опубліковано в: : | Культура народов Причерноморья |
|---|---|
| Дата: | 2002 |
| Автор: | |
| Формат: | Стаття |
| Мова: | Російська |
| Опубліковано: |
Кримський науковий центр НАН України і МОН України
2002
|
| Теми: | |
| Онлайн доступ: | https://nasplib.isofts.kiev.ua/handle/123456789/109073 |
| Теги: |
Додати тег
Немає тегів, Будьте першим, хто поставить тег для цього запису!
|
| Назва журналу: | Digital Library of Periodicals of National Academy of Sciences of Ukraine |
| Цитувати: | О мотивах и топосах "Конармии" И.Э. Бабеля / Ф.М. Штейнбук // Культура народов Причерноморья. — 2002. — № 34. — С. 95-98. — Бібліогр.: 9 назв. — рос. |
Репозитарії
Digital Library of Periodicals of National Academy of Sciences of Ukraine| _version_ | 1859997936149069824 |
|---|---|
| author | Штейнбук, Ф.М. |
| author_facet | Штейнбук, Ф.М. |
| citation_txt | О мотивах и топосах "Конармии" И.Э. Бабеля / Ф.М. Штейнбук // Культура народов Причерноморья. — 2002. — № 34. — С. 95-98. — Бібліогр.: 9 назв. — рос. |
| collection | DSpace DC |
| container_title | Культура народов Причерноморья |
| description | В статье рассматриваются основы внутреннего единства книги И.Э.Бабеля
«Конармия», и в частности характер проявления и взаимодействия с разнообразными
топосами одного из краеугольных мотивов книги – мотивы смерти, имеющего
непосредственное отношение к указанному единству
У статті йдеться про основи внутрішньої єдності книги І. Е. Бабеля
«Конармія», і зокрема про характер прояву і взаємодії з різноманітними топосами
одного із наріжних мотивів книги – мотиву смерті, який має безпосереднє відношення
до вказаної єдності.
The article considers the base of the inner unity of I.E.Babel`s «Konarmia» as wellas
the character of representation and interaction with various toposes of one of the initial
motives of the book – the motive of death having close connection with the mentioned unity in
particular.
|
| first_indexed | 2025-12-07T16:34:59Z |
| format | Article |
| fulltext |
СОДЕРЖАНИЕ 95
О МОТИВАХ И ТОПОСАХ «КОНАРМИИ» И. Э. БАБЕЛЯ
Феликс Маратович Штейнбук
В статье рассматриваются основы внутреннего единства книги И.Э.Бабеля
«Конармия», и в частности характер проявления и взаимодействия с разнообразными
топосами одного из краеугольных мотивов книги – мотивы смерти, имеющего
непосредственное отношение к указанному единству.
Ключевые слова: мотив, внутреннее единство, топос
У статті йдеться про основи внутрішньої єдності книги І. Е. Бабеля
«Конармія», і зокрема про характер прояву і взаємодії з різноманітними топосами
одного із наріжних мотивів книги – мотиву смерті, який має безпосереднє відношення
до вказаної єдності.
Ключові слова: мотив, внутрішня єдність, топос
The article considers the base of the inner unity of I.E.Babel`s «Konarmia» as wellas
the character of representation and interaction with various toposes of one of the initial
motives of the book – the motive of death having close connection with the mentioned unity in
particular.
Key words: motive, inner unity, topos
Вопрос о характере внутреннего единства «Конармии» Бабеля остаётся актуальным и
поныне. В этой связи, на наш взгляд, представляет несомненный интерес рассмотрение отдельных
мотивов и топосов, которые могли бы свидетельствовать о новых, несколько даже неожиданных
гранях такого единства книги.
В частности, такая необходимость видится в обращении к одному из наиболее значимых
мотивов, имеющих место в «Конармии», – к мотиву смерти.
На наличие данного мотива в «Конармии» указал в работе, посвящённой книге Бабеля, И.
Сухих. Он, процитировав, в частности, О. Мандельштама, который в «Стихах о неизвестном
солдате» пишет о «миллионах убитых задёшево… [под] небом крупных оптовых смертей»,
справедливо замечает, что «действие бабелевской книги тоже происходит под этим небом» [5, с.
227]. Но само обоснование указанного мотива носит во многом поверхностный,
«инвентаризационный» и беглый характер, в то время как важность, значимость и всеобъемлемость
мотива смерти, на наш взгляд, требует более углублённого и пристального внимания.
Мотив смерти обозначается с первых же строк книги – в «Переходе через Збруч»: «…наш обоз
шумливым арьергардом растянулся по шоссе, идущему от Бреста до Варшавы и построенному на
мужичьих костях (курсив наш. – Ф. Ш.) Николаем Первым» [1, с. 262]. Таким образом, изначально
возникает очевидная соотнесённость современных событий с их исторической и экзистенциальной
детерминированностью, что в соединении с другим, не менее важным, мотивом – мотивом пути
определяет поливалентный характер мотива смерти. И в последующем текст «Перехода…»
предоставляет нам возможность не единожды убедиться в этом.
Так, «оранжевое солнце катится (курсив наш. – Ф. Ш.) по небу, как отрубленная голова…»,
«запах вчерашней (курсив наш. – Ф. Ш.) крови и убитых лошадей (курсив наш. – Ф. Ш.) каплет в
вечернюю прохладу», «кто-то тонет и звонко порочит Богородицу (курсив наш. – Ф. Ш.)» [1, с.
262], и «всё убито тишиной… (курсив наш. – Ф. Ш.)», и даже во сне, который снится рассказчику,
«начдив шесть… гонится на тяжёлом жеребце (курсив наш. – Ф. Ш.) за комбригом и всаживает
ему две пули в глаза» [1, с. 263].
Но своего апогея это своеобразное «пиршество» небытия достигает всё же в реальности,
поскольку разбуженный беременной женщиной рассказчик узнаёт ещё об одной трагедии,
разыгравшейся накануне в доме, где он устроился на ночлег: «Пане, – говорит еврейка… – поляки
резали его, и он молился (курсив наш. – Ф. Ш.) им: убейте меня на чёрном дворе, чтобы моя дочь
не видела, как я умру» [1, с. 263].
Как видно из приведенных примеров, мотив смерти, с одной стороны, связан с топосами
реальности – с прошлым, с движением, но и с покоем. А с другой стороны, этот же мотив, что
вполне естественно, связан и с миром ирреальным – с топосом мистического и топосом
полумистического (сном), которые, впрочем, также неразрывно связаны с реальностью. В свою
очередь все эти топосы, обогащаясь, приобретая и привнося дополнительные смыслы, составляют
неотъемлемую часть книги Бабеля.
Уже в следующем эпизоде, начиная с самого названия – «Костёл в Новограде», отчётливо
проявляется соотнесённость мотива смерти как с топосом прошлого, так и с топосами движения и
мистики. «Костёл» – культовый символ – превращается в надгробный памятник старому миру, и
96
СОДЕРЖАНИЕ
эта его анахроничность подчёркивается соположением с «Новоградом» («новым городом»), а
также прямыми ораторскими филиппиками в самом тексте эпизода: «…о Польша… горе тебе,
Речь Посполитая, горе тебе, князь Радзивилл, и тебе, князь Сапега, вставшие на час!..» [1, с. 266]
Следующий эпизод, названный «Письмом», также соотносится с прошлым уже только в силу
своей семантики – если письма имеют иную временную направленность, то они, как правило,
содержат необходимую помету в названии (ср.: «письмо в будущее»), и текст эпизода только
подтверждает такое понимание его названия.
Но есть в этом эпизоде и нечто такое, что позволяет соотнести недавнее прошлое с прошлым
более отдалённым. Так, выражения типа «рубает подлую шляхту», «треплем шляхту» или
«порезали их тыщи и загнали в Чёрное море» [1, с. 269-270], несмотря на отчётливую
отнесённость к событиям гражданской и советско-польской войны, тем не менее содержат в себе
исторические аллюзии, связанные с национально-освободительной войной украинского народа
против Польши.
В этой связи заслуживает внимания упоминание автором письма и того, что в городе Майкопе
«повсюду измена и полно жидов, как при старом режиме», которых Семён Курдюков «грозился всех
порубать» [1, с. 269] (ср., у Т. Г. Шевченко в его поэме «Гайдамаки»: «Тече кров у воду… / Всі
полягли, всі покотом: / Ні душі живої / Шляхетської й жидівської», или «А Галайда, знай, гукає: /
«Кари ляхам, кари!» / Мов скажений, мертвих ріже, / Мертвих віша, палить. / «Дайте ляха, дайте
жида!.. / Дайте ляха, дайте крові / Наточить з поганих! / Крові море... мало моря...» [7, с. 77]).
Представляет интерес и то, что обозначенная отнесённость мотива смерти к вполне
определённым историческим событиям, а не к прошлому вообще находит своё отражение и в
последующих эпизодах «Конармии».
В частности, на кладбище в Козине «в стороне, под дубом, размозжённым молнией, стоит
склеп рабби Азриила, убитого казаками Богдана Хмельницкого. Четыре поколения лежат в этой
усыпальнице… и скрижали… поют о них молитвой…» [1, с. 314]. Неожиданно возникает эта же
аллюзия и в рассказе балагура Конкина, который, в частности, делится своими воспоминаниями и
о том, как «крошили мы шляхту по-за Белой Церковью. Крошили вдосталь, аж деревья гнулись»
[1, с. 318]. Закономерно возникает эта же аллюзия и в эпизоде с ещё одним, не менее, чем «Белая
Церковь», красноречивым для знающих украинскую историю названием – в «Берестечко», когда
«из-за могильного камня выполз дед с бандурой и детским голосом спел про былую казачью
славу» [1, с. 321].
И наконец, возвращаясь к «Письму», следует отметить наличие в нём ещё одного топоса –
мистического, но в интерпретации более чем оригинальной, поскольку хоть речь и идёт в нём о
«спасителе», но теперь это Курдюков-младший «принима[ет] от них [от отца – своего, а не
небесного!] страдания, как спаситель Иисус Христос» [1, с. 269].
Следующий после «Письма» эпизод, иронически названный «Начальником конзапаса», лишь
на первый взгляд составляет благополучное исключение из общей картины разнообразнейших
«ликов смерти», представленных и реализованных в «Конармии». Прежде всего, с предыдущим
эпизодом он связан топосом национально-освободительной борьбы.
Не менее примечательна также ипостась и фамилия главного героя этого эпизода,
подскакавшего к группе совершенно отчаявшихся волынских крестьян «на огненном англо-
арабе», – собственно «начальника конского запаса» Дьякова, «краснорож[его], седоус[ого], в
чёрном плаще и с серебряными лампасами вдоль красных шаровар» [1, с. 272]. Появление Дьякова
как нельзя более кстати. Не столько потому, что «честным стервам», как называет крестьян
Дьяков, понадобилось его «игуменье благословенье» [1, с. 273], сколько потому, что подчёркнуто
театральный и, более того, оперный выход этого в прошлом циркового атлета представляет
интровертированный в фарс вариант трагедии, вполне, впрочем, в стиле бабелевского дискурса.
Следовательно, мы не без оснований можем утверждать, что контрапункт данного эпизода
самым непосредственным образом соотнесен и с предыдущим эпизодом, в котором
проникновенная забота младшего Курдюкова о своём коне Стёпке несопоставима с будничностью
описания смерти отца и брата. Соотнесён он и с первым эпизодом, в котором в созданной
писателем картине не обошлось без «убитых лошадей» [1, с. 271]. Соотнесён он и с
последующими эпизодами – с представленным в них образом лошади как персонифицированного
топоса движения, на который, в частности, распространяется и через который реализуется
искомый мотив смерти.
Но, кроме этого, фарсовый характер эпизода привносит очевидный иронический подтекст в
происходящее, и таким образом, в силу сказанного выше, ирония приобретает как прогрессивный,
так и регрессивный характер и с той или иной степенью очевидности обозначается во многих
эпизодах «Конармии». И следующий эпизод служит лучшим тому подтверждением.
СОДЕРЖАНИЕ 97
Так, уже только название данного эпизода – «Пан Аполек» – содержит в своей семантике
вполне ощутимую долю иронии, поскольку уменьшительно-ласкательный вариант польского
имени Аполлинарий в контексте названия должен восприниматься, например, как «господин
Шурик». Но эпизод «этот привлёк внимание исследователей прежде всего амбивалентным
соединением аполлонического и дионисийского начал (что выражено в самом имени главного
героя) и своеобразным русским ницшеанством» [3, с. 271; см. также: 8, с. 88-97; 9, с. 160-199; 6, с.
228-242].
В частности, «русское ницшеанство» проявляется, по словам американских исследователей, в
«сознательной установке на игру с ролями, на систематическое переворачивание относительно
устойчивых социальных знаков». Исходя из данного посыла, эти исследователи также
формулируют и «нек[ий] принцип, который обознач[ают] как «евангельский». Принцип этот
может быть сформулирован следующим образом: видимость обманчива, никто не является в
полной мере самим собой, а потому возможна постоянная ролевая инверсия» [3, с. 271]. И трудно
не согласиться с уважаемыми литературоведами в том, что в анализируемом эпизоде
действительно представлена «игра с ролями».
Таким образом, мотив смерти, реализующийся в «Пане Аполеке» через топос прошлого – на
этот раз библейского прошлого, – также приобретает дополнительный, но, тем не менее, весьма
существенный иронический подтекст, что в сочетании с упомянутым выше «ролевым принципом»
[3, с. 272] привносит в содержание книги ещё и устойчивые и достаточно чётко различимые черты
карнавала с его «ликующим смехом материально-телесного возрождения и обновления» [2, с. 85].
Последний тезис находит подтверждение, в частности, и в тексте «Пана Аполека». Причём
ситуация отнюдь не исчерпывается только внешними характеристиками героев, поскольку
особенность искусства живописца заключалась в том, что «он произвёл… при жизни в святые […]
он окружил… неизречёнными принадлежностями святыни… трижды впавших в грех ослушания,
тайных винокуров, безжалостных заимодавцев, делателей фальшивых весов и продавцов
невинности собственных дочерей!» [1, с. 277].
Таким образом, эти «навеянные оперно-балетной стихией [предыдущего эпизода –
«Начальник конзапаса». – Ф. Ш.] пассажи обретают у Бабеля весь свой смысл лишь в тесном
союзе с балаганно-цирковым, лубочным контекстом и формируют вместе с ним единый
карнавальный ареал» [4, с. 63]. Однако нам думается, что и этим смысл данного эпизода не
исчерпывается.
В своеобразном вступлении к анализируемому эпизоду мы узнаём, что «судьба бросила
[рассказчику] под ноги укрытое от мира Евангелие» [1, с. 273]. В дальнейшем и нам становится
известным содержание этого апокрифа, авторство которого принадлежит никому иному, как пану
Аполеку. Скандальный живописец, как оказывается, подвизается ещё и на ниве словесных
мифологических экзерсисов, в результате чего «укрытое от мира Евангелие» перестаёт быть
таковым. Но кощунственная история соития Иисуса «с Деборой, лежавшей в блевотине», кроме
того, что эта история иллюстрирует «ролевой принцип», содержит в себе ещё и целый ряд
существенных коннотаций.
Прежде всего, речь идёт о «принципе аполекского евангелизма»: «Христу приписывается всё
низкое, всё негативное, всё отвратительное – невеста, лежащая в блевотине, оказывается
единственно возможной христовой невестой» [3, с. 272]. Но, с другой стороны, «соединение
Христа и Деборы, таким образом… отмечает» не только «переворачивание полюсов», но и их
«единение» или «воссоединение» [3, с. 273]. А всё это вместе, включая и те аспекты, о которых
речь шла выше, оказывается отрефлектированным карнавализованными, по существу, криками
костельного служки пана Робацкого, который в отчаянии дважды пророчит пану Аполеку
страшную и мучительную смерть: «Тен чловек не умрет на своей постели… Тего чловека забиют
людове…» [1, с. 278].
Но при этом служитель церкви кратко, ёмко и многозначительно характеризует ситуацию в
целом, как «дурацтво», то есть «глупость, дуракаваляние, скоморошество» (такова семантика
этого польского слова). И, таким образом, фарс вновь соединяется с трагедией, как возможной, так
и уже бывшей: ведь и на теле Иисуса выступила «смертельная испарина» после его соединения с
Деборой и перед тем, как он удалился в пустынную страну,… где ждал его Иоанн» [1, с. 279], и
где их обоих ждало неизбежное: Иоанна – обезглавливание, Иисуса – распятие.
Возвращаясь к упоминавшемуся вступлению к данному эпизоду «Конармии», следует
обратить внимание и на обет рассказчика «следовать примеру пана Аполека» [1, с. 273]. А
поскольку «в жертву новому обету» он принёс «сладость мечтательной злобы, горькое презрение к
псам и свиньям человечества, огонь молчаливого и упоительного мщения» [1, с. 273] и поскольку
в исполнение «нового обета» им используется и «русское ницшеанство», и «ролевая инверсия», и
«евангельский принцип», то, на наш взгляд, этот «пример» мог заключаться именно в
98
СОДЕРЖАНИЕ
ироническом, фарсовом, гротескно-карнавальном переосмыслении даже самых трагических
сторон бытия, вследствие чего мотив смерти, неизменно присутствующий во всех коллизиях
текста, приобретает уже не эпизодически, а имманентно амбивалентный характер.
Литература:
1. Бабель И. Э. Одесские рассказы: Рассказы. Пьесы. – М.: ЭКСМО-Пресс, 2000. – 450 с.
2. Бахтин М. Творчество Франсуа Рабле и народная культура средневековья и Ренессанса. – М.,1965.- 230 с.
3. Жолковский А. К., Ямпольский М. Б. Бабель / Babel. – М.: Cart Blanche, 1994. –345 с.
4. Коган Э. Смех победителей/ / Вопросы литературы. – 1998. – № 5.
5. Сухих И. О звёздах, крови, людях и лошадях: 1923 – 1925. «Конармия» И. Бабеля // Звезда. – 1999. – № 12.
6. Фрейдин Г. Революция как эстетический феномен // Новое литературное обозрение. – 1993. – № 4.
7. Шевченко Т. Г. Поеми та повісті. – К.: Дніпро, 1978.
8. Mann R. Andrei Bely’s Petersburg and the Cult of Dionysus. – Lawrence: Coronado Press, 1986. – 230 с.
9. Falen J. Isaac Babel: Russian Master of the Short Story. – Knoxville: University of Tennessee Press, 1974.
|
| id | nasplib_isofts_kiev_ua-123456789-109073 |
| institution | Digital Library of Periodicals of National Academy of Sciences of Ukraine |
| issn | 1562-0808 |
| language | Russian |
| last_indexed | 2025-12-07T16:34:59Z |
| publishDate | 2002 |
| publisher | Кримський науковий центр НАН України і МОН України |
| record_format | dspace |
| spelling | Штейнбук, Ф.М. 2016-11-20T14:50:21Z 2016-11-20T14:50:21Z 2002 О мотивах и топосах "Конармии" И.Э. Бабеля / Ф.М. Штейнбук // Культура народов Причерноморья. — 2002. — № 34. — С. 95-98. — Бібліогр.: 9 назв. — рос. 1562-0808 https://nasplib.isofts.kiev.ua/handle/123456789/109073 В статье рассматриваются основы внутреннего единства книги И.Э.Бабеля
 «Конармия», и в частности характер проявления и взаимодействия с разнообразными
 топосами одного из краеугольных мотивов книги – мотивы смерти, имеющего
 непосредственное отношение к указанному единству У статті йдеться про основи внутрішньої єдності книги І. Е. Бабеля
 «Конармія», і зокрема про характер прояву і взаємодії з різноманітними топосами
 одного із наріжних мотивів книги – мотиву смерті, який має безпосереднє відношення
 до вказаної єдності. The article considers the base of the inner unity of I.E.Babel`s «Konarmia» as wellas
 the character of representation and interaction with various toposes of one of the initial
 motives of the book – the motive of death having close connection with the mentioned unity in
 particular. ru Кримський науковий центр НАН України і МОН України Культура народов Причерноморья Вопросы духовной культуры – ФИЛОЛОГИЧЕСКИЕ НАУКИ О мотивах и топосах "Конармии" И.Э. Бабеля Article published earlier |
| spellingShingle | О мотивах и топосах "Конармии" И.Э. Бабеля Штейнбук, Ф.М. Вопросы духовной культуры – ФИЛОЛОГИЧЕСКИЕ НАУКИ |
| title | О мотивах и топосах "Конармии" И.Э. Бабеля |
| title_full | О мотивах и топосах "Конармии" И.Э. Бабеля |
| title_fullStr | О мотивах и топосах "Конармии" И.Э. Бабеля |
| title_full_unstemmed | О мотивах и топосах "Конармии" И.Э. Бабеля |
| title_short | О мотивах и топосах "Конармии" И.Э. Бабеля |
| title_sort | о мотивах и топосах "конармии" и.э. бабеля |
| topic | Вопросы духовной культуры – ФИЛОЛОГИЧЕСКИЕ НАУКИ |
| topic_facet | Вопросы духовной культуры – ФИЛОЛОГИЧЕСКИЕ НАУКИ |
| url | https://nasplib.isofts.kiev.ua/handle/123456789/109073 |
| work_keys_str_mv | AT šteinbukfm omotivahitoposahkonarmiiiébabelâ |