Памятники каменной пластики средневековой Таврики

Памятники каменной пластики средневековой Таврики

Данная статья посвящена анализу художественного стиля и исторической интерпретации артефактов, публикуемых впервые. This article is devoted to the analysis of artistic style and historical interpretation of artifacts published for the first time....

Full description

Saved in:
Bibliographic Details
Published in:Материалы по археологии, истории и этнографии Таврии
Date:1993
Main Author: Сидоренко, В.А.
Format: Article
Language:Russian
Published: Кримське відділення Інституту сходознавства ім. А.Ю. Кримського НАН України 1993
Subjects:
История
Online Access:https://nasplib.isofts.kiev.ua/handle/123456789/170432
Tags: Add Tag
No Tags, Be the first to tag this record!
Journal Title:Digital Library of Periodicals of National Academy of Sciences of Ukraine
Cite this:Памятники каменной пластики средневековой Таврики / В.А. Сидоренко // Материалы по археологии, истории и этнографии Таврии: Сб. научн. тр. — 1993. — Вып. III. — С. 145-161. — Бібліогр.: 59 назв. — рос.

Institution

Digital Library of Periodicals of National Academy of Sciences of Ukraine
id nasplib_isofts_kiev_ua-123456789-170432
record_format dspace
spelling Сидоренко, В.А.
2020-07-15T18:17:11Z
2020-07-15T18:17:11Z
1993
Памятники каменной пластики средневековой Таврики / В.А. Сидоренко // Материалы по археологии, истории и этнографии Таврии: Сб. научн. тр. — 1993. — Вып. III. — С. 145-161. — Бібліогр.: 59 назв. — рос.
2413-189X
https://nasplib.isofts.kiev.ua/handle/123456789/170432
Данная статья посвящена анализу художественного стиля и исторической интерпретации артефактов, публикуемых впервые.
This article is devoted to the analysis of artistic style and historical interpretation of artifacts published for the first time.
ru
Кримське відділення Інституту сходознавства ім. А.Ю. Кримського НАН України
Материалы по археологии, истории и этнографии Таврии
История
Памятники каменной пластики средневековой Таврики
Artifacts of Stone Plastic Art of Medieval Taurica
Article
published earlier
institution Digital Library of Periodicals of National Academy of Sciences of Ukraine
collection DSpace DC
title Памятники каменной пластики средневековой Таврики
spellingShingle Памятники каменной пластики средневековой Таврики
Сидоренко, В.А.
История
title_short Памятники каменной пластики средневековой Таврики
title_full Памятники каменной пластики средневековой Таврики
title_fullStr Памятники каменной пластики средневековой Таврики
title_full_unstemmed Памятники каменной пластики средневековой Таврики
title_sort памятники каменной пластики средневековой таврики
author Сидоренко, В.А.
author_facet Сидоренко, В.А.
topic История
topic_facet История
publishDate 1993
language Russian
container_title Материалы по археологии, истории и этнографии Таврии
publisher Кримське відділення Інституту сходознавства ім. А.Ю. Кримського НАН України
format Article
title_alt Artifacts of Stone Plastic Art of Medieval Taurica
description Данная статья посвящена анализу художественного стиля и исторической интерпретации артефактов, публикуемых впервые. This article is devoted to the analysis of artistic style and historical interpretation of artifacts published for the first time.
issn 2413-189X
url https://nasplib.isofts.kiev.ua/handle/123456789/170432
citation_txt Памятники каменной пластики средневековой Таврики / В.А. Сидоренко // Материалы по археологии, истории и этнографии Таврии: Сб. научн. тр. — 1993. — Вып. III. — С. 145-161. — Бібліогр.: 59 назв. — рос.
work_keys_str_mv AT sidorenkova pamâtnikikamennoiplastikisrednevekovoitavriki
AT sidorenkova artifactsofstoneplasticartofmedievaltaurica
first_indexed 2025-11-24T19:02:23Z
last_indexed 2025-11-24T19:02:23Z
_version_ 1850493185433796608
fulltext B A R A N O V I. A. THE ADMINISTRATIVE STRUCTURE OF CHERSON IN THE EARLY MIDDLE AGES Summary In this article the dynamics of changes in administr ative status of Byzantine Cherson in the 5th — 10th centuries is examined on the basis of written sources, sphragistics and archaelogical data. In accordance with the political and economic changes in Taurica Cherson during the Early Middle Ages went its way from strengthening the institutions of central power in the epoch of Justinian I to town self-governing in the 8th century and strengthening the military-admini­ strative management in the end of the 9th — 10th centuries. The author denies the Crimean lo­ calization of Klimata thema and the formation of Cherson thema under Theophilos and gives basis for the period of forming thema under Con­ stantine Porphyrogennetos in ca. the mid-lOth century. p . А. СИДОРЕНКО ПАМЯТНИКИ КАМЕННОЙ ПЛАСТИКИ СРЕДНЕВЕКОВОЙ ТАВРИКИ К вопросу о стиле и его идейно-символическом компоненте Рельеф как способ передачи рисунка и объе­ ма относится к тем художественным средствам, которые порой в равной степени сопоставимы с архитектурным орнаментом и скульптурой, пла­ стикой и другими видами изобразительного ис­ кусства. Повышенная выразительность средне­ вековой каменной пластики достигалась стили­ зованной трактовкой или схематизмом форм, тенденцией к плоскостности рельефа, что обес­ печивало его органическое соединение с орна­ ментом и композицией, но также и ритмикой. Последняя создавалась как повторяющимися элементами орнамента, так и фактурным де­ корированием рельефа — складки одежды и прическа антропоморфных фигур, оперение или шерстяной покров представителей фауны. Рит­ мической организацией композиции служила и осевая симметрия, сознательное нарушение ко­ торой в симметрично располагавшихся деталях являлось, безусловно, традицией Востока, где наиболее полно нашло свое выражение в архи­ тектурном орнаменте. Малочисленность памятников этого круга не позволяет до настоящего времени выявить все особенности и направления развития подоб­ ного жанра. Многие из памятников не сразу находят свое место в хронологическом ряду, претерпевают многократные уточнения своей стилистической атрибуции. Наряду с эстетической ценностью вклада, который внесла каменная пластика в развитие мировой художественной культуры, существует и иной, идейно-символический аспект, которо­ му при исследовании памятников уделяется не­ достаточное внимание. Изучение с точки зрения символики того или иного оригинального про­ изведения пластики прокладывает прямой путь к его исторической интерпретации и датировке. Это не умаляет значения искусствоведческого анализа. Сопоставляя два равно необходимых направления исследования, мы не в праве отдать предпочтение, тем более, право безусловного приоритета какому-то из них. В подтверждение -и прежде, чем обратиться к публикуемым двум памятникам из Крыма, остановимся на давно известном по изданиям — плите луврского со­ брания, происходящей из Пелопоннеса (1, № 13; 2, табл. ХС; 3, с. 188, рис. 286 — фрагмент). Известняковая плита имеет форму плоской стелы с округлым завершением (рис. 1). На ее лицевой стороне изображены птицы и живот­ ные, выполненные высоким рельефом. Верхнюю часть поля занимает сценка терзания хищной птицей льва. В нижней части расположена груп­ па из трех фигур; подобная первой птица напа­ дает на льва, под которым находится меньшее по размеру животное, схожее с ним во всем, кроме кудластой гривы, вместо которой наме­ чена параллельными бороздами короткая шерсть челки и на шее, да формы ушей, более крупных, чем у льва, оттопыренных в стороны. В маленьком звере с короткой, но уже на­ метившейся гривой можно видеть львенка. В соответствии с сюжетом, фигуры львов изображены в угнетенных позах, припавшими 145 на свои мощные и когтистые лапы. Задние при этом — вместе и подогнуты, а передние — устойчиво расставлены по сторонам пригнутой к земле и развернутой в фас морды. Тщательно проработаны крупные локоны гривы взрослых львов, разделенные бороздами на доли грудные клетки, вздыбленная на спине шерсть в виде ряда прядей, крупные кисточки на концах хво­ стов. В попытке придать мордам взрослых хищ­ ников выражение ярости, резчик изобразил крупные глаза с несимметричными зрачками, широкую, сомкнутую в полуоскале пасть. Особого внимания заслуживает манера деко­ рирования крупных мышц лап хищников. Кап­ левидную обводку их контура дополняет про­ дольная борозда с четырьмя расходящимися от нее под острым углом ответвлениями. Этими врезными бороздами создается своеобразный ри­ сунок в виде растительного листа. Подобное украшение мышц лап в изображениях живот­ ных характерно для специфического декора­ тивного стиля, сложившегося на северо-востоке Италии. Как видно, исходя из распространения этого «лангобардского стиля» в IX—X вв. и датируют пелопонесскую плиту ее издатели. Однако с «лангобардским стилем» и его плоскостным изображением рельефа плиту из Пелопоннеса роднит только отмеченный листо­ видный элемент; манера же изображения фигур значительно отличается своей художественной выразительностью, сочностью, обилием созда­ ющих ритмику элементов рисунка и высоким рельефом. Из подобного несоответствия следует, что типичный для «лангобардского стиля» эле­ мент выступает здесь в качестве символическо­ го, а изображения львов олицетворяют самих лангобардов. Таким образом, композиция пелопоннесской плиты может рассматриваться как некий сим­ волический сюжет, повествующий языком ка­ менной пластики о каком-то военном эпизоде, в котором побежденными оказались лангобарды. Кто же победители, пожелавшие увекове­ чить свой триумф? Их олицетворяют хищные птицы. Манера изображения обеих одинакова; крупные, когтистые птичьи лапы, прямые, опу­ щенные хвосты, оперение которых, как и кры­ льев, передано параллельными ступенчато рас­ положенными полосами с чередующимися по направленности' рядами редкой штриховки. Мощные тела птиц покрыты плотно располо­ женными шишечками. При всей реалистично­ сти фигур, можно отметить и элемент фан­ тастичный — зубы в полураскрытом клюве вер­ хней птицы. Как одна из возможных аналогий трактовки образа птиц заслуживает внимание изображение орла на капители, происходящей с севера Словакии и определяемой ее издателями по стилю «готской или хорватской» (5, с. 79, рис. 98). Статичная поза птицы сопровождается профильным разворотом головы, снабженной орлиным клювом. Поверхность тела декори­ рована плотно заполняющими ее круглыми вы­ ступами — шишечками. Капитель украшена образующей сплетенные петли лозой, листами аканфа, стилизованным изображением живот­ ного. В орнаментике также использованы кре­ стообразные фигуры, одна из которых — про­ стой четырехлистник, другая — равносторон­ ний аканфовый крест. Не останавливаясь под­ робно на элементах орнамента, к которым в дальнейшем вновь обратимся в связи с их кон­ кретной символикой, отметим, что манера резь­ бы и набор мотивов капители представляют собой некий стиль, сложившийся как одно из направлений провинциально-византийского, но рознящегося с ортодоксально-христианским ис­ кусством. Предположительное определение это­ го стиля издателями хорватской капители как «готского» вполне правомерно и может быть принято за отправную точку исследования. Принимая подобное определение стиля в целом и манеры изображения перьевого покрова хищных птиц как одного из признаков этого стиля в частности, в фигурах нападающих на львов птиц пелопоннесской плиты можно усмат­ ривать символический образ готов. Вся же ком­ позиция, в таком случае, повествовала доступ­ ным языком образов о какой-то значительной победе готов над лангобардами. Сопоставляя предположение с известными по письменным источникам историческими со­ бытиями, мы действительно обнаружим вполне соответствующий такому сюжету эпизод, имев­ ший место именно в Пелопоннесе. Сходство подкрепляется также и тем, что побежденные лангобарды выступали не в одиночку, а вместе со своими союзниками, с аллегорическим обра­ зом которых можно связать фигуру меньшего зверя на плите. Время создания рельефа значительно отда­ лено от упоминаемого события, но подобное обстоятельство не заключает противоречия. Воз­ можность запечатлеть ставший легендарным эпизод языком, доступным населению с нераз­ витой письменностью, появилась лишь тогда, когда этот образный язык символики офор­ мился и утвердился в обширном регионе. Стиль с его характерными признаками становится средством выражения определенной символики, связанной с конкретными этносоциальными группами населения. Гасприяское обрамление колодца До недавнего времени в парке санатория им. Р. Люксембург (Гасира) находилось резное обрамление колодца, ныне хранящееся в Ялтин­ ском историческом музее. Обрамление, укра­ шенное резным орнаментом и рельефными изоб­ ражениями птиц и животных, было установлено на ступенчатый бетонный постамент на обочине 146 центральной аллеи парка. Круглое в основании и квадратное в верхней части оно имеет сквозное отверстие диаметром 58—59 см. Высота его — 73 см, ширина сторон квадратного верхнего сре­ за — 77 см. На плоскости этого среза по бортику у круглой горловины находятся небольшие уг­ лубления, зачеканенные свинцом и сохранив­ шие в себе обломы железных, квадратного се­ чения штифтов. Наряду со случайными повреж­ дениями в виде сколов и трещины имеется пря­ моугольная вырубка под брус в верхней части одной из сторон. Ее наличие указывает на вто­ ричное использование обрамления в каком-то архитектурном сооружении в качестве декори­ рующего элемента. Материалом колодезного обрамления явля­ ется мраморовидный известняк, месторождение и древние разработки которого известны здесь же, на Южном берегу Крыма. При каких обстоятельствах и когда было водружено на постамент обрамление колодца — достоверно неизвестно. Как достопримечатель­ ность парка его упоминает путеводитель 1976 г. (7, с. 64). По словам старожилов, оно нахо­ дилось здесь со времени устройства санатория в двадцатых годах. Можно заключить, что попало обрамление сюда, когда парк, часть ныне ис­ пользуемых зданий и соседствующая террито­ рия современного санатория «Ясная Поляна» принадлежали имению «Ай-Тодор» великого князя Александра Михайловича. Последний был известен как знаток, ценитель и собиратель древностей. В его собрании находились чер­ нофигурные эллинистические сосуды, резной мрамор, эпиграфические памятники (8, с. 69), в том числе и наиболее примечательные находки из раскопок римской крепости Харакс на мысе Ай-Тодор (9). Известно также, что часть экспо­ натов великокняжеской коллекции приобрета­ лась за пределами России, однако в круг его интересов попадали лишь памятники античного времени. Подобное обстоятельство склоняет к мысли, что обрамление колодца было найдено в пределах владений великих князей или где-то поблизости. Находка расширяет круг известных памят­ ников средневековой каменной монументальной пластики. Наряду со строгой формой, близкой романскому архитектурному стилю, мастерским исполнением орнаментов и рельефов, в отдель­ ных элементах изображений, мотиве животных и птиц отмечаются провинциальные восточные художественные традиции, влияние которых на искусство Западной Европы наблюдается уже с VI—VII вв. Это определяет научную, художест­ венную и историко-культурную ценность па­ мятника. Композиция состоит из отдельных сцен, рас­ полагающихся в интерколумниях горельефного архитектурного пояса. Ее конструктивное офор­ мление подчинено распространенному в архи­ тектуре решению объемного перехода от круг­ лого основания к квадрату через восьмигран­ ник. Эта форма, завершаемая узким пояском, придает обрамлению колодца определенное сходство с капителью и наиболее близка купе­ лям так называемого «норманского типа» (10, с. 244). Внешнюю поверхность делят восемь граненых полуколонн с гранеными же базами и капительками, украшенными растительным ор­ наментом. Между колонками переброшены ре­ льефные бровки, декорированные под архиволь­ ты циркульных арок с чередующимися выпук­ лыми и вогнутыми полусегментами. Образуя замкнутую по периметру декоративную колон­ наду, несущую на себе поясок венчика, угловые архивольты образуют четыре консольных вы­ ступа с рельефным изображением длинного, раз­ ветвляющегося и увенчанного шишками пинии под тромпами аканфового побега. Над капитель­ ками полуколонок в межарочных плоскостях помещена повторяющаяся аканфовая пальметта из трех трехлистых побегов, произрастающих из круглой шишечки в центре. На каждой из четырех сторон в поле, обрамленном пфой по­ луколонок и бровкой-архивольтом, находятся сложно-композиционные сценки. Сторона А (рис. 2, 2; 3). В центре располо­ жено изображение символического «древа» в виде высокого побега с трехлистыми изогну­ тыми отростками и шишкой пинии наверху. Небольшие, также симметрично расположенные пары листов прорастают из бугристой поверх­ ности ствола. По сторонам «древа» сидят две обращенные к нему и прикасающиеся клювами к листам птицы, лапы которых возложены на ствол. Оперение птиц передано в виде круглых шишечек. Остевые перья крыльев и хвоста име­ ют плоскостную прорисовку параллельными врезными бороздами с заполнением полос меж­ ду ними рядами косой насечки. Хвосты начина­ ются прямо под крыльями. Крупные, округлые головы птиц снабжены мощными клювами, в разрезе которых четко обозначены ряды круп­ ных зубов. Шею левой птицы охватывает рель­ ефный ошейник с рядом мелких жемчужин. Подобный же ошейник у птицы справа более прост и снабжен лишь бороздкой, образующей двойной поясок. Под каждой из птиц справа и слева от ствола помещены два четырехлистника с шишечками в центре и тонкими стебельками, окантовывающими их в виде завитка. Внизу под птицами находится изображение льва, идущего вправо. Расположенное на переднем плане по отношению к «древу» животное заслоняет собой нижние окончания хвостов птиц. Лапы льва слегка подогнуты в шаге, хвост задран кверху, а крупная морда повернута в сторону зрителя и изображена в полный фас. При всей схема­ тичности и условности изображения, фигура льва достаточно реалистична и не лишена экс­ прессии. В свободной манере исполнены пряди 147 шерсти на шее и голове хищника. Мощные надбровные выступы, выразительность глаз, снабженных глубокими зрачками, широкая, сомкнутая пасть придает морде не злое, а доста­ точно благодушное выражение. Сторона В (рис. 3; 5). Композиционно сюжет верхней части поля схож с предыдущим, но «древо* увенчано трехлистым аканфовым рост­ ком, ствол более строен, а над головами птиц находится лишь по паре листьев. Поза птиц изменена. Их головы на длинных шеях повер­ нуты в стороны от «древа*, шеи изогнуты и клювы опущены на крылья. Одна из лап каждой птицы находится на стволе, другая — опирается на растущий из ствола лист. При этом птицы соприкасаются с «древом*. Головы и клювы меньше, чем у предыдущей пары птиц, а ту­ ловища укрупнены. Отличают птиц также и павлиньи хвосты. Манера передачи оперения и остевых перьев крыла неизменна. На шеях птиц обозначены рельефные ошейники. Нижнюю часть поля занимает изображение сцены терзания крылатым драконом крупного­ лового хищника. Дракон стоит вправо,'вце­ пившись когтистой птичьей лапой в загривок жертвы. Крылья сложены, птичья голова на короткой шее оканчивается широким, загнутым клювом, которым он ухватил за хвост зверя. Продолжающий туловище хвост дракона изо­ гнут в кольцо, а оконечность его находится в пасти второго участника поединка. Последний изображен слегка присевшим на передние лапы. Массивная голова его приподнята, пасть при­ открыта, выявляя ряд крупных зубов. Сторона С (рис. 2, 1; 6, 2). «Древо* изобра­ жено в виде высокого побега, завершающегося пятилистой аканфовой кроной. Птицы развер­ нуты телами в стороны друг от друга, а их головы обращены к «древу* в центре. Сидят они на остролистых побегах аканфа, произрастаю­ щих из боковых сторон рамки поля. Манера передачи оперений та же, что и у птиц на противоположной стороне. На шеях обозначены пояски-ошейники. Под птицами находятся изображения двух животных, обращенных к аканфовым побегам, на которых сидят птицы. Животные стоят на присогнутой задней лапе, вторая и обе передние опираются на кромку поля. Головы с коротким заостренным ухом приподняты, пасть приот­ крыта, изображая поедание акафовых ростков. На шеях животных находятся такие же как и у птиц рельефные ошейники. Оба безхвосты, что позволяет видеть в них медведей, соотносимых обычно с нижней частью и корнями древа. Сторона D (рис. 6, 1). Сюжет предыдущей стороны, лишь с теми изменениями, что дерево с узловатым бугристым стволом венчает три сочных аканфовых трехлистных побега. Птицы своими фигурами и позой схожи с птицами на стороне А, отличаясь от них лишь более утол­ щенными и загнутыми клювами. На шеях — различающиеся в деталях оформления повязки- ошейники. Под птицами находятся изображе­ ния двух животных, повторяющие во всем им подобных на стороне С, но обращенные к стволу «древа*. Изображения этой стороны непосредст­ венно копируют животных и птиц на соседней, разнообразя лишь направления разворота фигур зверей. Главенствующим и повторяющимся на всех четырех сторонах сюжетом является изобра­ жение символического «древа жизни*. Как явствует из книги Бытия: «И произрастил гос­ подь... древо жизни посреди рая, и древо по­ знания добра и зла» (Быт. 2, 9). В представ­ лениях христианского мира древо жизни и дре­ во познания могли соединяться в единый образ, наделяемый различными функциями. Одно из непременных значений этого образа — сим­ волизировать идею зарождения жизни, как не­ коего божественного начала. Аналогична и мо­ делировка процесса познания как «рождение сущего» (11, с. 406). Этой символикой объ­ яснима непосредственная связь сюжета «древа* с назначением атрибута водосвятного культа. Неизменно парные изображения птиц, олицет­ воряющих человеческие души, и животных по сторонам «древа» под влиянием ирано-сасанид- ских традиций проникают и в искусство Ви­ зантии. В парности изображений интерполи­ руется два основных аспекта сюжета. Птицы символизируют брачный союз как основу про­ должения жизни, находящую свое воплощение в олицетворении небесного союза душ — птиц; и земного, плотского, что должны в свете пред­ ставлений символически выражать парные фи­ гуры зверей у основания «древа». Пары птиц по сторонам растительного побе­ га в значении символов счастливого и закреп­ ленного на небесах брака, а также, по-видимо­ му, в роли соответствующих оберегов выполня­ ют изображения птиц на русских колтах (12, с. 244) — важного элемента наряда замужней жен­ щины. Популярность подобного мотива в сред­ невековых женских украшениях также свиде­ тельствует о его связи с церковно-брачным обря­ дом. К тем же символическим образам принад­ лежат изображения птиц с ростками перед ними или веточкой в клюве на парных женских укра­ шениях: серьгах, височных подвесках. Из рас­ копок могильника Суук-Су в 1905 г. происходит луновидная подвеска с ажурным изображением птицы (13, с. 11, М» 37, табл. XII, 2), которую можно рассматривать как часть той же ком­ позиции, составляемой парой изделий. Обраща­ ет на себя внимание наличие у птицы широкого ошейника, подобного ошейникам всех парных фигур, сопровождающих «древо* на обрамлении колодца. Височная подвеска из Суук-Су могла быть сделана местным мастером, подражавшим продукции Сирии, Египта. Золотая пластинка с 148 птицей, выполненная в технике перегородчатой эмали, найдена в Херсонесе в 1955 г. Пластинка (серьга) может быть определена как изделие византийских мастеров и датируется, по мне­ нию А. В. Банк, X в. (14). На шее птицы цветной эмалью выделена полоска ошейника. К подобному символическому мотиву птиц следу­ ет относить их изображения по сторонам фигу­ ры императрицы Зои на золотой с перегородча­ той эмалью пластине из короны Константина Мономаха середины XI в. (3, с. 161, рис. 242). Три пары птиц на ней, судя по виду — голубей, также снабжены различимыми ошейниками. Из приведенных примеров можно заключить о рас- пространнености мотива «древа* в одном из его значений оберега в Византийской мелкой пла­ стике, откуда он проникает в XII в. и на Русь. Прототипы этого сюжета отмечает иная фор­ ма ошейника птиц, в виде повязки с развева­ ющимися концами (15, с. 264; 16, № 101), восхо­ дящая к сасанидскому искусству. Наиболее ран­ ние — изображения пары уток с низкой жемчуга в клювах и развевающейся шейной повязкой у одной из них, подобные рисунку стенной рос­ писи из Бамиана (17, с. 62, рис. 13), — не имеют прямого отношения к сюжету «древа». А. А. Иерусалимская отмечает, что на согдийских тка­ нях VII в. со сценкой из двух птиц наблюдается ее постепенное развитие от пары птиц с низкой жемчуга к замене низки растительным побегом или «древом», расположенными между фигу­ рами (18, с. 26). Как видно, совмещение мотива пары уток, олицетворяющих семейную идиллию с сюжетом «древа жизни» и его парными изобра­ жениями по сторонам ростка сопровождалось слиянием первоначальных значений каждого из них и привнесло в иконографию «древа» шейные повязки. Символика повязок в искусстве Ирана не вполне ясна. Нередко они украшали шеи зверей, в том числе и в сценах царской охоты (19, с. 119; 20, с. 79—80), где их принято связы­ вать с инкарнациями божеств. Возможно, в них воплощаются иконографические схемы, переос­ мысляемые по-своему в различных культурных регионах. По мнению Н. П. Кондакова ком­ позиция двух птиц по сторонам «древа* склады­ вается в Сирии, откуда проникает в Малую Азию и Византию (21, с. 198). Второй аспект символики парных изобра­ жений птиц и животных по сторонам «древа* заключает моделизацню вселенной, в которой выражено его центральное положение как оси мира. Здесь выявляется функция «мирового древа*. Часто сопровождающий изображение «древа» узел в его середине делит ствол или росток на нижнюю часть — центр мира, и верхнюю — центр рая. Примечательно отсут­ ствие деления узлом на верх и низ в изобра­ жениях «древа* на обрамлении колодца. Подоб­ ное же отсутствие узла на «древе» наблюдается в каменной пластике средневековой Италии, где не менее распространены близкие сюжеты с чашей на высокой ножке и пьющими из нее птицами или животными, иллюстрирующие со­ держание псалма 42, 2 (22, с. 35—36). В ран­ несредневековом искусстве Византии приобрета­ ет популярность мотив чаши в форме канфара с произрастающими из нее лозами и парами птиц или животных по сторонам. Однако от­ личия в трактовке мотива перечисленного круга памятников от подобного на обрамлении колод­ ца значительны. Если по отношению к ним передача «древа» на гаспринском памятнике мо­ жет рассматриваться как синкретическая фор­ ма, наиболее близкая малоазийскому кругу род­ ственных сюжетов, то в формировании стиля его резьбы угадывается определенное влияние искусства Италии X—XIII вв. и Византии. Рассмотрим изображения животпых и сце ны терзания в нижних частях боковых сторон. Две пары одинаковых по манере и позам медве­ дей на сторонах С и D непосредственно связаны с мотивом «древа*. Причастность их к общему сюжету подчеркивает и наличие ошейников. Два других изображения — лев и дракон, напа­ дающий на зубастого зверя, — являются обособ­ ленными по отношению к основному мотиву. Ни у одного из этих животных нет опояеыва- югцих шею повязок, их фигуры выдвинуты на передний план так, что нижняя часть ствола «древа» проступает на заднем (сцена терзания) или полностью заслонена (лев). Морда льва проработана особенно тщательно и, как отмечалось, достаточно реалистична, что выделяет его среди других изображений. Ни поза идущего зверя, ни благодушие морды не обнаруживают в замысле мастера попытки изва­ ять «силача между зверями» (Ветхий Завет, притч. 30, 30). Он мог символически исполнять функцию бдительного стража, каким этот образ выступает по отношению к христианской свя­ тыне (Исайя, 21, 8). Однако, принимая во вни­ мание акцентацию на сакральный центр колод­ ца через размещение «древа* по всем сторонам света и моделирование таким образом оси мира, нельзя обойти и другое значение изображения льва. В архитектуре и отдельных видах изобра­ зительного искусства стран Ближнего Востока лев нередко символизировал одну из сторон света, основную для ориентации. Традиционная южная ориентация оседлых и кочевых племен стран Востока (23, с. 392) позволяет предпо­ ложить соотнесение стороны А с южной сторо­ ной света. В этом случае заслуживает внимания и вто­ рой сюжет, выступающий также обособленно в общей композиции и помещенный на стороне В. Следует отметить, что образ крылатого дракона чужд традационным канонам Византии. Для ортодоксального христианского искусства дра­ кон являлся олицетворением зла, что отобра­ 149 жал популярный иконографический сюжет «Чу­ до св. Георгия о змии». Уже к VI в. фор­ мируются конкретные представления об образах этих зверей как олицетворении варварского ми­ ра. В числе подобных символизирующих вар­ варское окружение изобразительных мотивов находятся хищные птицы и орлы. Согласно этим представлениям, орлы, крылатые драконы и львы изображались на печатях должностных лиц, заведовавших приемом варваров (24, с. 19). С другой стороны, искусство варварского мира Западной и Центральной Европы широко поль­ зовалось сценками с участием хищных живот­ ных и фантастических тварей. Подобные зве­ риные образы получили распространение в ис­ кусстве лангобардов на северо-востоке Италии, зооморфном стиле украшений остготов (25). В мифологии дракон олицетворял воду, урожай и плодородие, являясь сюжетом вторичного осмы­ сления образа. В сцене единоборства дракон воплощал положительное начало, противопо­ ставляемое поражаемому злу. Если в обрамлении колодца из Гаспры сто­ рона А с изображением льва соответствует югу, то смежная сторона В со сценой единоборства по своему местоположению приходится на вос­ точное направление. Восточная ориетация, свя­ занная с культом восходящего солнца, была распространена у различных народов. По наблю­ дениям В. Бартольда следы культа востока на­ ходятся «как в индоевропейских, так и се­ митических языках» (23, с. 392, сн. 103). Обра­ щение к востоку при религиозных обрядах (ори­ ентация культовых построек и погребений) ха­ рактерно, в частности, и для христианства. Од­ нако ортодоксальное христианство исключает при этом культ юга, сохраняющийся в мусуль­ манской традиции. Совмещение в одном па­ мятнике двух культовых ориентаций представ­ ляет некую символьную контаминацию, в связи с чем изображения переднего плана сторон А и В приобретают важное значение для интерпре тации памятника. Рассматривая изображение льва на стороне А как символ, непосредственно указывающий основное направление ориентации, мы тем са­ мым определяем поиск аналогий, ведущих к Сельджукидам Рума. Характеризуя художест­ венную промышленность Сельджукидов Малой Азии и отмечая ее подъем к середине XIII в ., В. Гордлевский не случайно упоминает орлов и львов как излюбленные мотивы (26, с. 133). Именно здесь изображения львов отличаются своей реалистичностью, породившей определе­ ние «арабский лев» у посетившего Конью путе­ шественника середины XIX в. (26, с. 131). По­ добной реалистичности фигур львов мы не на­ ходим ни в византийском, ни в венецианском искусствах XI—XIII вв. (3, рис. 277, 288, 290; 22, №№ 12, 19). Наряду с другими мотивами памятников Малой Азии эпохи Сельджукидов встречаются изображения драконов, то ли ки­ тайского — в архитектуре (27, с. 67), то ли традиционного, ранее изображавшегося на зна­ мени Сасанидов (26, с. 135). Еще В. Д. Смирновым было отмечено искон­ ное двоеверие христианского населения Малой Азии (28, с. 142 и сл.). Более обстоятельно подходил к этой особенности культуры Малой Азии эпохи Сельджукидов в целом и рели­ гиозных верований в частности В. Гордлеский, заключивший, что «в Малой Азии росло и крепло на почве старых культур мусульманско- христианское двоеверие» (26, с. 167). Носите­ лями этого «двоеверия» были, с одной стороны, огузы — в первую очередь поселившиеся на Северном побережье Румелии огузское племя тахтаджи, о котором мы узнаем от К. Гумана, что «турки называли их бранной кличкой «чап- ни», это — коренное население страны — хри­ стиане, из страха наружно принявшие ислам» (29, с. 57). С другой — румцы, малоазиатские христиане-греки, часть которых находилась на службе у султана и занимала нередко высокие должности (26, с. 158). В Малой Азии издавна получили распространение религиозные учения (манихейтсво, гностицизм и другие), под воз­ действием которых само христианство обрело еретическую окраску. О существовании тесных связей населения Южного берега Крыма с анатолийским побе­ режьем еще до монгольских завоеваний Малой Азии свидетельствуют многочисленные находки монет Сельджукидов Рума при раскопках го­ родища Херсонеса (в большинстве Пе опублико­ ванные). Однако наиболее существенно наблю­ дение В. Д. Смирнова о распространении здесь водосвятного культа, почитаемого и христиа­ нами и мусульманами. В его бытность еще со­ хранялась память о традиции, следуя которой татары Южного берега привозили святую воду из-за моря для совершения обряда, связанного с началом посевных работ (30, с. 182). Вхождение Восточного Крыма в территории Золотой Орды и образование в этой части полу­ острова новых городов Крыма (Солхата) и Квф- фы (Кафы) сопровождались, как известно, ак­ тивным притоком сюда мусульманского контин­ гента переселенцев из Малой Азии, распростра­ нением сельджукского архитектурного стиля (31, с. 124—125). Политический альянс между Джучидами и мамелюкским Египтом, явивший­ ся следствием войны Берке с Хулагу в начале 60-х гг. XIII в. и озменовавший вступление Золотой Орды в антимонгольскую каолицию государств, возглавляемую египетским султа­ ном, как ни что другое способствовал миграции населения покоренной монголами Малой Азии в Восточный Крым, где процветанию мусуль­ манства были созданы самые благоприятные условия (31, с. 115—116). Взаимоотношения и торговое партнерство противолежащих побере­ 150 жий Черного моря продолжались после наступ­ ления перемирия при Токте (1290—1312 гг.). Переселение какого-то числа тюрок-огузов в Таврику происходит в связи с монгольским завоеванием Малой Азии уже в 40-е гг. XIII в. Впервые их присутствие в венецианском Судаке отмечает посетивший его ок. 1252 г. Гийом Рубрук (32, с. 65—201). Более традиционно мнение, что тюрки прибыли в Судак во время его захвата в 1221/22 гг. Чобан-беем (33, с. 53—76), построившим тогда же мечеть на тер­ ритории Судакской крепости (26, с. 46). Однако ни археологическая датировка мечети (34, с. 276), ни сама цель сельджукского десанта, окон­ чившегося угоном в рабство неуспевшего поки­ нуть город населения, не подкрепляют подобной версии. Южпый берег Крыма издавна попадал в сферу интересов Сельджукидов Малой Азии. После утверждения в Трапезуйте Комнинов он находился в подчинении Тряпезунту. Но плене­ ние во время охоты молодого императора Алек­ сея I сельджукским султаном вынуждает его, великодушно освобожденного, признать вас­ сальную зависимость от Сельджукидов, завла­ девших также в 1214 г. гаванью Синоп. Захват в 1223 г. корабля, везшего Трапензувту дань из Херсона и Юго-Западного Крыма (готских кли­ матов), и последовавшие события, описанные в «Слове Лазаря Трапезунтского о чудесах св. Евгения* (35, с. 96), утверждают власть султана на Южном побережье Таврики. Это владычество оказалось кратковременным, так как пора­ жение, непесенное Сельджукидам монголами под Кесэ-дагом в 1243 г., положило начало быстрому упадку государства. Несколько эпизодов, изложенных Ибн Би­ би, имеют прямое отношение к Крыму. Так, в 1257 г. Берке освободил из опалы низложенного сельджукского султана Изз-ад-дина и пожало­ вал ему в икта Солхат и Судак (36, с. 26). Если встречающееся у персоязычных авторов сельд­ жукских хроник Солхат синонимично городу Крыму, то это самое раннее упоминание города, но во времена указанных событий, возможно, пить небольшого населенного пункта. Пожало­ вание было не столь щедрым, как могло казать­ ся, так как вскоре Изз-ад-дин, находясь в Со- лхате, шлет за море письмо сахибу Фахр-ад дину с просьбой о материальной помощи, и тот присылает ему подарки. Изз-ад-дин по причине ♦коварства характера и скверного нрава небла­ годарных* покидает Солхат и отправляется в Рум, но, оказавшись в Стамбуле, попадает в руки *кипчаков» (монголов). В плену он пробыл 18 лет, скончавшись в 1280 г. В тот же год его сын Гийас-ад-дин Мас'уд занял место отца *на солхатском берегу*. Как видно, Солхат исполь­ зовался им как ступенька к султанскому трону, ибо уже в 1282/83 гг. он воцаряется в Руме, затем, теряя власть, вновь троекратно восста­ навливает ее в 1284, 1294 и 1302 гг. Как бы то ни было, здесь очевидны свободное перемещение сельджуков из Крыма в Малую Азию или обрат­ но в Крым, достаточно тесные связи этих ре­ гионов на протяжении второй половины XIII в. Появление на Южном берегу Крыма такого памятника, как рассматриваемое обрамление колодца с его отчетливо выраженной двунаправ­ ленной ориентацией, могло произойти только в тех условиях, когда влияние христианской церкви на данный регион значительно ослабло, а проникновение переселившихся с северного побережья Анатолии огузов способствовало рас­ пространению полирелигиозного водосвятного культа. Подчинение южнобережной, а возмож­ но и юго-западной частей полуострова Сельд­ жукидам Рума наиболее благоприятствовало со­ зданию подобных условий. На существование периода сельджукского протектората в истории Таврики указывает фольклорная традиция юж­ нобережных татар. Так, среди анекдотов о ле­ гендарном жителе деревни Озенбаш Ахмет-ахае, записанных С. И. Мирером, имеется несомненно оригинальный, где вспоминается время «пади­ шахов урумов*. В самом же анекдоте речь, по-видимому, идет не о разных временах, как это понимал В. Гордлевский (37, с. 219), а о совмещении христианских и мусульманских об­ рядов, когда односельчане Ахмет-ахая в недо­ умении ожидали, что «падишах урумов под­ весит на минарете колокол*. Примечетелен и другой анекдот, отражающий распространение на побережье Крыма одновременно двух ори­ ентаций по сторонам света. В нем повествуется о строительстве Ахме-ахаем дома. Переставляя неоднократно окна с одной стороны на другую и устав от критики (один заявлял, что дом должен быть обращен на север, другой — на юг), он поставил дом на колеса. В упоминании коле­ са В. Гордлевский усматривал связь с кочевым бытом ногайцев, но произвольность такой ана­ логии очевидна. Понятно, что нереальная север­ ная ориетация жилища названа как противопо­ ложность южной, но суть от этого не страдает — озенбашцы следовали двум ориетациям, а для предгорных татар подобная особенность их уклада считалась аномальной. Заслуживает вни­ мания и то, что сам излюбленный герой анек­ дотов не являлся коренным жителем Озенбаша, прибыв в Крым то ли из Малой Азии, то ли с Кавказа. В одном из биографических анекдотов отражается формирование его атеистических взглядов вследствие причиненного муллой уни­ жения (37, с. 223). Приведенные примеры убеж­ дают, что фольклор горных татар содержит ис­ торический материал, заслуживающий самосто­ ятельного исследования. Не исключено, в част­ ности, что цикл анекдотов о пребывании Ахмет- ахая на горе Бойке около Озенбаша с их свобо­ домыслием отражает реальные исторические со­ бытия, за которыми стоит не один персонаж, а 151' обособившаяся группа населения, оставившая после себя конкретные археологические памят­ ники (38). Малозначимое на первый взгляд упо­ минание «френков» — франков (венбцианцев или генуэзцев), как известно, имеет реальные исторические корни. С 60-х гг. XIII в. Судак становится важным транзитным пунктом венецианской торговли, в сферу ее попадает и Южный берег Крыма, по­ лучивший позже у генуэзцев статус «капитан­ ства Готия». Важный для объяснения стили­ стической кантоминации гаспринского обрамле­ ния колодца венецианско-сельджукидский сим­ биоз, начало которому было положено еще до­ говором 1204 г., нашел свое выражение в том, что венецианцы в Таврике располагали только территориями, которые находились под опекой сельджукидов. Потесненные ими представители клана трапезундских Комнинов — известный византийский род Гавров, исконно претендо­ вавший на побережье, был вынужден довольст­ воваться своими владениями в Юго-Западном Крыму — округой Мангупа (Феодоро). Как видно, пропорционально владениям Гавров изменялись территории Готской епар­ хии, вынужденной считаться с новыми формами держаний — икта и сююргал — в Крыму. В XIV в. происходит обратный процесс восстановления влияния Готских митрополитов на землях, на­ ходящихся во владении Гавров. Так в 1317 г. готские экзархи устроили свои ставропигии на территории Сугдейской митрополии, претендуя на сбор каноникона с христианского населения нескольких селений (39, с. 468). О владении Таврами вотчинами под Судаком, наряду с Ман- гупом и Кафой, упоминается в Бархатной книге в связи с краткой биографической справкой русских Головиных, родоначальник которых Степан Васильевич Ховра (Гаврос) выехал вме­ сте с сыном Григорием в 1399 г. к Великому князю Василию Дмитриевичу (40, с. 331 сл., сн. 5). Сам выезд старшего представителя рода Тав­ ров, совпадающий по времени с разорительным походом на Крым Идигея, связан, вероятно, с потерей ими своих владений под Судаком и Кафой. Сохранившаяся за вторым сыном Степа­ на Васильевича Алексеем вотчина Мангуп с городом Феодоро достигает своего подъема уже в 20-е гг. XV в. (41). О том, что до 1380 г. Готия подчинялась золотоордынской администрации, можно судить по тексту договора между генуэзскими вла­ стями Кафы и улусным беем Крыма — на­ местником хана Токтамыша Кутлук-беком (Кут- лу-буга), где речь шла о возвращении Судаку захваченных Мамаем восемнадцати деревень его округи (42, с. 20, сн. 1) и передачи генуэзцам всей Готии с ее населением, «ранее принадле­ жавшим Империи», как почтительно именуется династическое государство Джучидов в дипло­ матической переписке. Однако реальная власть золотоордынского наместника над южнобереж­ ными владениями утрачивается уже в середине XIV в. После безуспешной попытки Джанибека взять Кафу приступом, прерванной эпидемией чумы (43, с. 534), генуэзцы закрепляются в Чембало (Балаклава), а с 1365 г. уже владеют Судаком. Так завершается период сельджукско- венецианского влияния на жизнь поселений Южного берега Крыма, хронологические рам­ ки которого определяются второй четвертью XIII « серединой XIV вв. Обращаясь вновь к композиционным и сти­ листическим особенностям гаспринского обрам­ ления колодца, нельзя не отметить кантомина- нтный характер стиля, подражательность эле­ ментов декора и отдельных иконографических образов. Византийско-малоазийским компонен­ том является разграничение отдельных сцен де­ коративными арками и полуколоннами. Однако сочетание трехгранной полуколонны с арочным поясом, в котором игра светотенью достигается чередованием наклона плоскостей трапециевид­ ных или прямоугольных двурядных сегментов, получает распространение в венецианской архи­ тектурной орнаментике XI—XIII вв., представ­ ленной многочисленной группой мраморных ре- льефов-формелл (22, №№ 17, 19). Различно варьируемые изображения на них, основным мотивом которых выступает «древо» или чаша на высокой ножке с прорастающим из нее побе­ гом, с птицами, преимущественно павлинами по сторонам, отличаются от рельефов обрамления колодца реалистичностью фигур и манерой пе­ редачи оперения туловищ. Сходство все же ус­ матривается в симметричности композиции и высоком, приближающемся к объемности ре­ льефе. Обособленно от упомянутой группы фор- мелл стоит известняковая плита из ГИМа, ранее находившаяся в собрании А. С. Уварова (44, с. 7, № 421). В центре ее находится полуколонна с украшенной аканфовым орнаментом капите­ лью, на которую приходится сопряжение дуг верхней двуарочной части окаймления в виде двойного сегментированного пояса с чередую­ щимися в шахматном порядке плоскими и на­ клонными гранями. Разделенные полуколонной части плиты симметрично орнаментированы аканфовой лозой и трехжгутовой плетенкой, образующей рисунок в виде цепи из квадратных и круглых медальонов. В паре круглых цент­ ральных звеньев находятся изображения двух птичек, обращенных к разделяющей их полуко­ лонне. Оперения птиц переданы мелкими круг­ лыми выступами, тыльное крыло каждой вы­ двинуто вперед, приближая позы к трехчетвер­ тному ракурсу. Остальные медальоны заполня­ ют шестилистые или крестообразные аканфовые розетки. Стилистические особенности резьбы плиты сближают ее с рассматриваемым кругом памятников, в формировании стиля которых 152 ощутимы как венецианское, так и малоазийское влияние. В этой связи предложенная издате­ лями датировка вызывает сомнения и может быть пересмотрена в пользу более поздней даты, ориентируемой на XIII в. К сожалению, мы не располагаем близкими аналогиями гаспринскому обрамлению колодца, которые бы происходили несомненно из Малой Азии. Подобная ему форма получила распрост­ ранение на юге европейского континента и, в первую очередь, в Венеции, где бытовала вплоть до XVII в. Схожее по типу обрамление колодца находим в средневековом югославском городе Ульцинии, принадлежавшим в XV — третьей четверти XVI вв. венецианцам (45, с. 284). Одна­ ко характеризумое рядом стойких признаков отображение мотива «древа» на гаспринском памятнике и связь подобной символики с водо- святным культом тяготеют к Малой Азии, где популярность этого мотива объясняется распро­ странением метафизических взглядов в среде христиан, влиянием арианства и выделившихся из него впоследствии других еретических уче­ ний. Соединение арианских реминисценций с символикой «древа жизни» наглядно иллюстри­ руется трехсторонней нилястровой консолью из Берлинского музея (22, № 12), которая, несмот­ ря на различия в стиле, жанрово приближается к публикуемому памятнику. Найденная в Константинополе и датирован­ ная первоначально временем иконоборчества, она получила новую датировку — XI в., осно­ ванную на стилистических и иконографических параллелях из Хозиос Лукас (Греция) и Сан Марко (Венеция). Между тем, самый общий сюжетный анализ размещенной на сторонах консоли композиции склоняет к необходимости поиска иных параллелей, стилистические осо­ бенности допускают и более позднюю датиров­ ку. По трем сторонам консоли (рис. 10, 6—8) распределены сценки, символизирующие три яруса «древа жизни*. Правую сторону занимает изображение двух птиц и расположенной в цен­ тре между ними крестообразной розетки из трехлистых аканфовых ростков. Птицы обраще­ ны головами к центру, хвосты их скрещиваются под розеткой, а туловища развернуты в противо­ положные стороны. На крыльях птиц изобра­ жен маленький крестообразный четырехлист- ник, на шеях — обозначены ошейники в виде выделенных бороздками полосок, оперение кры­ льев и хвоста выражено бороздчатой насечкой и продольными надрезами. Соответствие этой сто­ роны верхнему ярусу - небесному раю — опре­ деляется самой композицией, в которой форма «древа» несколько отличается от привычной и имеет вид сложной крестообразной фигуры из элементов растительного орнамента. Здесь через условные стороны света выделен сакральный центр — тот самый центр рая, где согласно религиозным представлениям не только хри­ стиан и произрастает «древо*. Противоположная, левая сторона, соответ­ ствующая по замыслу общей композиции под­ земному миру или аду, как и подобает, не имеет выделенного каким-то образом центра. Здесь находится парное изображение фантастических существ, традиционно связанных с этим ниж­ ним ярусом космогонии грифонов. Не оста­ навливаясь на манерности изображений, отме­ тим отсутствие у них ошейников, что естествен­ но в непривлекательной роли подземных обита­ телей. Центральный или «земной» ярус компози­ ции на фасадной стороне консоли украшают фигуры двух сидящих львов с неестественно крупными головами, обращенными с разворо­ том относительно туловищ к центру поля. От­ сутствие реального сходства со львами ком­ пенсируется наличием длинных хвостов, поджа­ тых и перегибающихся через бедро. На шеях животных отчетливо видны рельефные пояски ошейников. Особый интерес представляет ре­ льефное фасовое изображение человеческого ли­ ка с четко проработанными чертами в центре между животными. Следуя логике композиции, местоположение лика символизирует центр зем­ ли, где согласно христианским представлениям находилась Голгофа и произошло распятие Сы­ на Божьего. Впрочем, там же у подножия креста оказывался и череп Адама, но меньшая зна­ чимость прародителя в любом из учений остав­ ляет приоритет Христу, чье изображение следу­ ет видеть в этом лике. Пронзительный, как бы гипнотизирующий взгляд его направлен прямо на зрителя, выразительность портрета отмечает высокое мастерство исполнителя, по лаконизму и экспрессии он приближается к лучшим образ­ цам пластики архитектурных антаблементов го­ тического стиля. Подобное отображение Христа в виде лика молодого человека без нимба или иных атрибутов несомненно ближе идеологии арианства и развивавшихся из него ересей, чем ортодоксальному христианству. Соединение же еретических представлений о человеческой, а не божественной сущности Христа с космогониче­ ской символикой указывает на популярность последней в среде носителей чуждых официаль­ ной церкви религиозных направлений. Таким образом, благоприятную почву для распростра­ нения символики сюжета «древа жизни* среди гото-аланского населения Южного Берега Кры­ ма создавали сохранявшиеся в христианской религии пережитки первоначальной религии го­ тов — арианства. В дальнейшем сближению христианских еретических учений, наследовав­ ших арианское мировоззрение, и мусульманства в среде огузов способствовали их сходные взгля­ ды на человеческую природу Иисуса. Полу­ чивший распространение на северном побережье Малой Азии и Южном берегу Крыма водосвят- ный культ с его космогонической символикой «древа» явился как развитием и продолжением традиционных верований, так же и воплоще­ нием христианско-мусульманского двоеверия, оформившегося в XI—XIII вв. Можно предполагать, что основными пере­ носчиками водосвятного культа на почву Кры­ ма, точнее — его побережье, были предста­ вители упоминавшегося огузского племени тах- таджи (чапни), искавшие здесь пристанища после подавления восстания Баба-Исхака, в ко­ тором принимали самое активное участие. Уклонявшиеся от суннитства, они сохраняли старые верования и с трудом уживались с му­ сульманским населением Малой Азии. По убеж­ дению Ф. Кепрюлю, разделявшемуся В. Горд­ левским, именно о них сообщает Ибн-Батута, как о нетерпимо воспринимаемых мусульма­ нами «кызылбашах», которые не употребляли в пищу заячьего мяса (26, с. 99). Вероятно, опре­ деление зайца «мерилом истинной веры» связа­ но с его ролью в традиционных верованиях «кызылбашей». Известно, что в иконографии «древа жизни» зайцы занимают одно из глав­ ных (наряду с медведями) мест в бестиарии земного яруса, корней «древа». Следовательно, можно предполагать, что и само изображение «древа» в сирийско-малоазийской трактовке л то го космогонического сюжета представляет отражение этих традиционных религиозных представлений, присущих «кызылбашам». Появление на Южном берегу Крыма такого памятника, как гаспринское обрамление колод­ ца, можно связывать с локализацией здесь опре­ деленной группы населения, родственного гре- ко-огузской среде Малой Азии. Пышно укра­ шенный резьбой атрибут водосвятного культа является выдающимся произведением каменной пластики, воплощающим в себе реальную исто­ рическую ситуацию сложных венецианско-сель- джукидских влияний, распространявшихся на Крымскую Готию с 60-х годов XIII — по се­ редину XIV вв. Простоявшее много лет на почитаемом свя­ щенным источнике обрамление с его резьбой могло послужить образцом для повторения мо­ тивов и элементов изображения на предметах христианского культа святой воды. Подобное явление иллюстрирует следующий публикуе­ мый памятник. Резная купель из района Алушты Украшенная пышной резьбой каменная ем­ кость для воды — купель (рис. 7—9) была найдена при земляных работах на территории парка санатория «Утес». По свидетельству оче­ видцев вместе с ней были извлечены из земли две резные капители (?), местонахождение ко­ торых в настоящее время неизвестно (46, с. 36—37). Находка использовалась местным жи­ телем в качестве декоративного газона, а в 1969 г. была доставлена в Отдел археологии Крыма руководителем Южнокрымской экспедиции Ин­ ститута археологии АН УССР О. И. Домбров­ ским. Материалом, из которого изготовлена ем­ кость, является плотный нуммулитовый извест­ няк. Купель имеет в плане форму прямоуголь­ ника с усеченными углами. Длина ее 670 мм, ширина — 490 мм, высота вертикальных стенок 480 мм, толщина их 60—65 мм, на верхней торцовой плоскости стенок имеются круглые отверстия с остатками железных штифтов пря­ моугольного сечения, зачеканенные свинцом. В плоском днище находится сквозное отверстие для слива воды. К повреждениям относятся несколько сколов, приходящихся на второсте­ пенные детали изображенных здесь сцен, а так­ же чуть наметившаяся вертикальная трещина бортика на одной из сторон. Изображения, располагающиеся на всей внешней боковой поверхности купели, разделе­ ны на три замкнутых горизонтальных пояса. Узкий верхний и широкий средний — окаймле­ ны трехжгутовой лентой, образующей в поле поясов круглые узлы-медальоны и шестиуголь­ ные звенья. Здесь, среди сочного, трактованного в свободной живой манере аканфовово орнамен­ та или в сегментах «цепи» размещены изобра­ жения животных, птиц, чаш и отдельные орна­ ментальные мотивы. Третий декоративный нижний поясок образован повторением аканфо- вого трехлистника. Проекция 1 (рис. 7, 1; 8, 1). Поле среднего пояса занимает сцепка, изображающая двух птиц по сторонам символического «древа жиз­ ни» в окружении аканфовой растительности. Птицы сидят спинами к центру, приподняв одну лапу, которая как бы опирается на аканфовый куст. Крутолобыми, укрупненными головами с мощными, слегка загнутыми' книзу клювами они обращены друг к другу и двум плодам на расположенном между ними «древе*. Устой­ чивость позам придает впечатление опоры на хвост и «древо», с которым птицы соприкаса­ ются спинами. Линию выгиба груди повторяет окантовывающий крыло ободок, что сообщает изящество позе, несмотря на некоторую утяже- ленность туловищ. Перьевое покрытие передано в виде плоских чешуек. Остевые перья крыльев и хвостов намечены параллельными врезными бороздками и рядами косой насечки. Обращает внимание наличие у птиц широких шейных повязок. Необычной является форма их лап, оканчивающихся короткопалой и когтистой, плотно сжатой звериной стопой. «Древо* изображено в виде двух ярусов пышных аканфовых побегов: средняя часть его — традиционный узел — имеет форму окру­ гленного на концах горизонтального валика. Плетенка верхнего пояса образует два вытя­ нутых шестиугольника с круглым узлом-ме­ 1 54 дальоном между ними: аналогичные узлы распо­ ложены и по сторонам, на скошенных плоско­ стях узких граней. В медальонах помещаются изображения остроконечного тетырехлистника с небольшой шишечкой в центре, а в шести­ угольные звенья вписаны фигуры двух живот­ ных, перед которыми располагается по одному трехлистому аканфовому побегу. Животные обращены мордами к центру. Туловище лево­ го — простерто горизонтально вправо. Задняя часть его приподнята, а лапа отставлена назад и изогнута, передавая ее опорное положение в момент начала прыжка. Короткая передняя — вытянута, над ней находится круглая голова зверя. Спина слегка пропгута, остроконечное ухо прижато и начинается почти от глаза. Мор­ да соприкасается с аканфовым листом, как бы поедаемым зверем. Второе животное в той же позе, что и пер­ вое, но обращено влево. Пасть его полураскрыта и слегка задрана кверху, а сдвинутое значитель­ но назад ухо поднято. У обеих фигурок в осно­ вании лап углублениями отмечены мышечные лунки. В этих свободно трактованных изображе­ ниях, вписанных в рамки геометрической фигу­ ры, угадываются зайцы. Проекция 2 (рис. 8, 2). В центральной части среднего пояса находится изображение стоящего на задних лапах животного. Трехжгутовая лен­ та образует круглый медальон вокруг него с расположенными по сторонам двумя небольши­ ми узлами-кольцами, от которых вверх и вниз отходят аканфовые разветвляющиеся лозы. Две ветви подобного аканфа находятся в медальоне. Задние лапы зверя изображены в широком шаге, туловище вздыблено, передние параллель­ ны одна другой и подняты перед открытой пас­ тью. Заостренное ухо отведено назад. Раздваива­ ющийся хвост животного задран кверху, а кон­ цы его изогнуты. Шерсть на пышной опушке хвоста передана нанесенными небрежно часты­ ми бороздами, а на туловище — набивкой ред­ кими матовыми точками. Изображающая готов­ ность к нападению поза животного с раздвоен­ ным хвостом находит аналогию в мотиве ге­ ральдического льва, сложившемся в Западной Европе в XI в. и бытующем по настоящее время. Верхний пояс плетенки над геральдической сценкой заполнен растительным орнаментом. В двух шестиугольных вытянутых звеньях разме­ щены аканфовые побеги с круглыми плодами на длинных стеблях, растущие в противоположные стороны от места соединения звеньев в центре пояса. На вертикальной оси этого центра нахо­ дятся два аканфовых трехлистника, обращен­ ные друг к другу и заполняющие треугольные, не занятые цепью участки пояса. Проекция 3 (рис. 9, 1). Центральная сценка изображает пару птиц, вписанных в медальон. Позы у них те же, что у птиц на противополож­ ной плоскости купели, но здесь, втиснутые в круг, они соприкасаются спинами и кончиками клювов, опираясь лапами о край медальона. Неизменными остаются манера передачи перьев на груди и крыльях, ниличие рельефных ошей­ ников. Лапы птиц имеет более реалистичное, чем в первой сценке, длинопалое окончание. Между шеями птиц находится стилизованное «древо* в виде пятилистной аканфовой ветви. По сторонам от медальона с птицами распо­ лагаются изображения двух крупноголовых жи­ вотных, обращенных в стороны от медальона. Сценка запечатлевает поедание плодов, за кото рыми тянутся животные, встав на заднюю лапу и опираясь передними о края чаш на узких гранях скосов углов. Животные безхвосты, но за их спинами разветвляются как хвосты пыш­ ные побеги аканфа, на котором держится один из плодов. Два других круглых плода на мощ­ ных стеблях, расположенные перед животными, произрастают из аканфовой растительности над чашами на смежных гранях. Животное справа от медальона изображено срывающим один из плодов. На сомкнутой па­ сти окантовывающей линией нарочито подчерк­ нут оскал. Крутолобая голова с мощной шеей плавно переходит к узкому туловищу, на кото­ ром неглубокими поперечными выемками выде­ лены ребра. Мышцы передней и задней лап животного снабжены выразительными овальны­ ми лунками. Закругленное ухо свободно об висло, что соответствует всему благодушному виду зверя. Туловище второго, левого животного, более пропорционально. Пасть полураскрыта, в ней сорванный маленький круглый плод. Здесь так­ же подчеркнут звериный оскал. Широко рас крытый, снабженный круглым зрачком глаз и поднятое ухо передают яростное выражение морды. Привлекает внимание неестественно длинная шерсть на груди зверя, изображенная в виде язычков с прочерченными небрежно вол­ нистыми бороздами. В нарочито подчеркнутые различия фигур, вероятнее всего, вкладывался определенный смысл, связанный с необходимостью изобразить разнополых существ. Сама сценка восходит к мотиву медведей, поедающих плоды в окру­ жении пышной растительности, известному в иранском искусстве, но также популярному в Малой Азии. Наиболее близкой аналогией явля­ ются изображейия медведей на описанном ранее гаспринском обрамлении колодца. Совпадают как позы животных, так и пропорции тел, отдельные изобразительные приемы. В шестиугольных сегментах плетенки верх­ него пояса по сторонам узла с четырехлист- ником изображена другая пара животных. Крупноголовые и безхвостые они похожи на поедающих плоды в среднем поясе под ними. Но здесь звери втиснуты в шестиугольные рам­ ки и изображены лежащими. Они обращены мордами друг к другу, как и фигуры зайцев на противоположной стороне купели. Крутолобые головы животных с оскаленной пастью лишены ушей. Обе лапы вытянуты вперед и снабжены лунками мышц, что, как и тучность фигур, отличает их от зайцев, у которых лунки поме­ щены только на задней лапе. Проекция 4 (рис. 7, 2; 9, 2). В центральный круглый медальон с двумя узлами плетенки по сторонам вписано изображение двухглавого ор­ ла. Крупные головы с загнутыми мощными клювами посажены на короткую шею, охвачен­ ную рельефным пояском-ошейником. Оперение исполнено в той же, как и у птиц, манере. Под грудью у основания лап небрежными волни­ стыми бороздами намечена шерстистая опушка. Лапы слегка расставлены и снабжены звериной кистью. Между лапами располагается пятилист; ный аканфовый росток. Хвост как таковой у орла отсутствует. Все поле среднего пояса вне медальона и узлов занимают крупные трехлистные аканфо- вые побеги. Аканфовый же орнамент и круглые шишечки украшают цепь верхнего пояска. Изображения чаш на узких гранях скошен­ ных углов купели (рис. 8, 3—4; 9, 3—4). Первая из изображенных чаш имеет форму полусферы, установленной на устойчивую, рас­ ширяющуюся книзу ножку, которая как бы водружена на невысокий постамент. Горизон­ тальными бороздками выделены пояски по вен­ чику и расширенной части ножки. Плоскость, изображающая внешнюю поверхность чаши, об­ рамлена легкими ударами инструмента, образо­ вавшими матовые набивки —- равномерно рас­ средоточенные светлые точки. Из устья и от ножки растут остроугольные аканфовые листья. Форма чаши характерна для канфаров или ку­ пелей, изображения которых распространены в христианском искусстве (47, с. 24, рис. 4). Вторая чаша (рис. 8, 3) более мелкая, но той же сферической формы, украшена рельефным орнаментом и установлена на высокой прямой ножке с пятой. Она также окружена аканфо- выми побегами, произрастающими из основания ножки и устья чаши. По своей форме это фиал для освящения воды, располагавшийся зача­ стую в кивории перед входом в храм (10, с. 419). Третье изображение (рис. 9, 4) незначитель­ но отличается от предыдущего. Различия за­ ключаются в колоколовидной форме чаши, снабженной рельефным широким валиком по венчику. Нижняя часть повторяет форму ножки канфара с плавным расширением книзу. От ее основания и из чаши растут аканфовые побеги, среди которых находится шаровидный плод. Другой — грушевидной формы, переходит в расположенную на соседней плоскости сценку с животными. Близкие изображению этой чаши очертания имеют фиалы. Сходство с преды­ дущим несет пышная плодоносящая раститель­ ность, произрастающая из нее. Также не исклю­ чено, что здесь помещен фонтан, каким мы его встречаем в фресковой христианской живописи и мозаике. Подобные по типу фонтан и чаша на мраморном рельефе из Венеции (22, № 15). Наконец, четвертое изображение, судя по аналогичному расположению аканфовых побе­ гов и определениям предыдущих предметов, то­ же изображение чаши (рис. 9, 3). Трапецие­ видная емкость украшена простым геометри­ ческим орнаментом из переплетающихся лома­ ных лент под широким пояском. Высокая нож­ ка лишена пяты, а по сторонам от нее располо­ жены аканфовые побеги, прорастающие из осно­ вания ножки. Две крупные шишечки заполня­ ют свободные участки поля под чашей. Это изображение, вероятнее всего, передает форму ризничной умывальницы. Расположение подоб­ ных умывальниц в интерьере одной из стен допускает наличие архитектурных украшений на вертикальной плоскости самой стены, что, возможно, и отражено в изображениях двух шишечек. Сочетание разнообразных сценок, фигур и предметов, нашедших отражение в резьбе ку­ пели, образует достаточно связную компози­ цию, главенствующее место в которой принад­ лежит символической сценке «древа жизни». Ведущую роль последней подчеркивает ее дво- екратное повторение на самых крупных плоско­ стях купели. Связь парных изображений живот­ ных с космогоническим сюжетом «древа» про­ слеживается в искусстве Евразии на протяже­ нии ряда эпох. Изменения этого сюжета с раз­ витием религиозно-идеологических представле­ ний приводит к оформлению его в византий­ ском искусстве в сценку, изображающую двух птиц по сторонам ростка — «древа», где птица в свете христианских представлений олицетво­ ряет человеческую душу. Парные изображения животных и растительность дополняют сценку, символизируя земное плодородие, богатство жи­ вотного мира. Весь сюжет в целом отражает роль «животворящего древа* в продолжении жизни, где на переднем плане выступает духов­ ный и церковно-брачный союз людей. Соеди­ нение подобного идейно-символического содер­ жания с назначением купели, как главного ат­ рибута христианского обряда крещения, сопро­ вождают изображения культовых сосудов — чаш и канфара, украшенных аканфовыми рост­ ками. Особый интерес представляют расположен­ ные в медальонах на более узких боковых сто­ ронах геральдические изображения льва и дву­ главого орла. В них можно видеть фамильно­ династические эмблемы конкретных историче­ ских лиц. Объединяемые сюжетом «древа», эти геральдические символы подчиняются общей символике, которая выражает идею церковно­ брачного союза двух представленных в гераль­ дике династов. Принимая во внимание назна­ чение купели, можно предполагать, что само ее создание приурочивалось к обряду крещения ребенка, родившегося от этого династического брака. Аналогичное сочетание сюжета «древа* и двух геральдических эмблем встречается в гра­ вированном орнаменте обшитых бронзовыми на­ кладками дверей конца XIV—XV вв. Ватопед- ского собора на Афоне (48, т. XXXVIII; 49, т. 50). Каждая из сценок (рис. 10, 3) повторена многократно. Птицы развернуты головами в противоположные стороны к двум четырехлист- никам. «Древо» заменяют крупные пальметты. В цепи из круглых медальонов и узлов находят­ ся изображения крылатого грифона и двуглаво­ го орла. Близость сюжетов купели и ватопед- ских дверей подкрепляется наличием сходных элементов: трехжгутовой цепи, четырехлистни- ков, ошейника в виде пояска у орла. Известно, что прежде, чем оказаться уста­ новленными в Ватопедском соборе, двери при­ надлежали церкви св. Софии в Солониках. Они относятся к тем произведениям византийского искусства, в которых А. В. Банк отмечала «сов­ мещение образов, насыщенных стилистически­ ми чертами, характерными для палеологовского стиля, и орнаментальные детали, вероятнее все­ го, восточного происхождения* (50, с. 159). Несмотря на различия в материалах и тех­ нике исполнения купели и дверей, помещенные на них сюжеты роднит их идейное содержание. В каждой из пар эмблем присутствует изобра­ жение двуглавого орла, олицетворявшего пред­ ставителей одной и той же династической ли­ нии. Две другие эмблемы разнятся между собой. Размещение же геральдических символов в круглых медальонах, образованных узлом трех­ жгутовой цепи, следует рассматривать не как результат случайного, неосмысленного заим­ ствования, а как признак, определяющий свя­ зующее или объединительное значение этого орнаментального элемента в сюжете «древа». Цепь из чередующихся круглых узлов и крупных шестиугольных или круглых звеньев является, несомненно, малоазийским мотивом, обретшим условное название «сельджукской це­ пи» (31, с. 125). В Крыму подобная цепь полу­ чает распространение в архитектурном орнамен­ те XIV—XVI вв., преимущественно — культо­ вых построек (51, рис. 1, 3, 10). Однако, офор­ мление ее в виде рельефного полукруглого ва­ лика, сочетание с лилейной орнаментикой или арабесковой пальметтой находят аналогии в сельджукидской архитектуре и указывают на какие-то общие истоки, каковые могла нести пластика малых форм. На примере ватопедских дверей усматрива­ ется определенная традиция запечатления важ­ ных династических браков их символическим отображением на принадлежностях церковного здания, по отношению к которому или к храму в целом эти «геральдизировашше» особы явля­ ются, очевидно, ктиторами. Вместе с тем, на­ ходится немало примеров, когда представители господствующего класса Византии или ее импе­ раторы выступают единоличными ктиторами. Следуя логике, в изображении двух гераль­ дических эмблем, объединенных символикой «древа», можно усматривать отражение визан­ тийского института соправительства в его тес­ ной связи со строгой родовой иерархией... По­ скольку геральдика выражает лишь родовую принадлежность лиц, а личности оказываются здесь затенены, можно предполагать, что наибо­ лее авторитетная в иерархическом ряду эмблема принадлежит, вероятнее всего, женской поло­ вине брачного союза. Подобным образом и изображения гербов на алуштинской купели могут рассматриваться как родовые символы партнеров престижного брака, в котором женская линия была более представительной. При этом вопрос приоритета решается однозначно в пользу двуглавого орла, коронованное изображение которого известно как один из знаков сословного отличия по­ следних Комнинов, но в качестве геральдичес­ кого символа выступает в значении император­ ской регалии при Палеологах (1261—1453 гг.). Следовательно, присутствие двуглавого орла без корон в сходных сюжетных мотивах ватопед­ ских дверей и алуштинской купели свидетель­ ствуют о символизации браков с представи­ тельницами правящего дома Палеологов. Исходя из этого логического заключения, можно сопоставить купель с конкретными исто­ рическими событиями, чему способствует и та­ кая предпосылка, как несомненная немного­ численность подобных браков для крымской истории. Известен, собственно, единственный — женитьба старшего сына мангупского князя Алексея, Иоанна на Марии Палеолог. Свиде­ тельствующий об этом источник — «Номофи- лакса Иоанна Евгеника песнь над гробом кня­ жича» — убедительно рассмотрен и проком­ ментирован Д. С. Спиридоновым (52, с. 93—99). «Песнь» является эпитафией княжичу Алек­ сию, первенцу от их брака, скончавшемуся в возрасте, когда он уже начал говорить «свобод­ но и бегло» (52, с. 97). Как отмечалось Д. С. Спиридоновым, автор эпитафии подчеркивает, что «Мария Палеолог по происхождению и род­ ственным связям знатней своего мужа Иоанна*. Называя ее Божией милостью августейшей гос­ пожой, «сродницей» святой царицы, он сообща­ ет подробности о ее родителях: отце, происхож­ дением по мужской линии от императоров Па­ леологов, а по женской — фамилии Асенов; и матери из рода Цамблаконов. Все фамилии при­ надлежат знатным родам византийского обще­ ства, причем женские, несомненно, тяготеют к 157 Болгарии. Первая принадлежит царственному болгарскому роду, легендарно возводимому про­ исхождением к знатной римской семье (53, с. 54—55, сн. 46), вторая — представителям вы­ сшей феодальной аристократии, занимавшим высокие церковные должности в Сербии. Своим выдвижением при византийском дворе послед­ няя фамилия обязана ревностному защитнику восточного православия от ересей, последовате­ лю принятого политической группировкой Па­ леологов исихазма и автору работ религиозно­ исторического содержания Григорию Цамблаку (54; 55). Этим подчеркивается чистота крови Марии, ее царственно-аристократическое проис­ хождение. Об Иоанне автор говорит как о князе Ха­ зарин, сыне дивного и могущественного отца. Отмечая старшинство перед подразумеваемыми братьями, он называет его первым сыном Алек­ сия — тезки покойного внука. В отличие от женской «ветви царской крови» младенца, муж­ ской «корень» отмечается лишь своим благород­ ством, эпитетами в адрес личных качеств и отца, и деда. При этом похвала Алексею (стар­ шему) апеллирует к его известности, авторитету и власти над «землями Крыма, в которой, как видно, надеялась найти свою опору и Византия: «Кто же не знает о великом Алексии... Это — несокрушимый столп Хазарии... Он еще при жизни есть солнце... обливающее своими лучами всю землю Готфийскую». Характер употребле­ ния двух терминов — Хазария и Готия — в близких значениях подкрепляет высказывавше­ еся неоднократно мнение, что «Готия» — цер­ ковное название епархии, а «Хазария* — адми­ нистративное наименование. То, в чем трудно согласиться с Д. С. Спи­ ридоновым, это его заключение о месте дейст­ вия — Трапезуйте, ничем не обоснованное. Тем более необъяснимы мотивы такого заключения, если ему самому принадлежит справедливое на­ блюдение, что в строке 81 эпитафии прямо указывается на присутствие у могилы не только отца, но и деда (52, с. 98). Признавая, что выезд мангупского князя Алексея в Трапезунт для участия в похоронах внука — событие малове­ роятное в условиях всей политической обста­ новки, он прибегает к устранению притоворечия путем корректировки перевода, в данном случае ничем не оправданной. Достоин внимания один из упомянутых в тексте моментов, относящийся к деталям обря­ да. Отец и дед распорядились нарисовать то ли портрет, то ли изображение в рост мальчика «и теперь взирают на него, как живого». Рядом была написана пространная стихотворная эпи­ тафия. Судя по контексту речь идет о полном изображении, выполнявшимся фресковой рос­ писью, а следовательно, в каком-то помещении. Вероятнее всего погребение столь родовитого отпрыска совершалось в фамильной усыпаль­ нице, каковыми в Крыму для знатных пред­ ставителей клана мангупского князя Алексея являлись пещерные церкви, стены которых ук­ рашались фресковой живописью. Тематика жи­ вописи вполне соответствовала назначению усы­ пальниц. Так, на одной из стен храма Донаторов (вблизи замка Кыз-Куле, севернее Эски-Керме- на) находятся изображения двух супругов по сторонам фигуры Христа и их троих детей (47, рис. 5, 14, 15). Голову мужской фигуры венчает княжеская шапка, здесь же рядом помещена надпись: «Упокоился во Христе...» (47, рис. 14). Погрудное изображение еще одного княжеского сына, скончавшегося, как видно, в зрелом воз­ расте, находится в медальоне на одном из пару­ сов правее головы князя (47, рис. 13). В церкви пещерного монастырского комплекса Мангупа также имеется изображение супружеской четы, помещенное в декоративных аркасолиях по сто­ ронам скорбящей Оранты. В отличие от фресок храма Донаторов, эти две фигуры сопровождают венчающие головы короны и нимбы, указыва­ ющие на причисление к лику святых. Подоб­ ным образом — с нимбами и в коронах — изображались причисленные к святым констан­ тинопольские император с императрицей, на­ пример, Константин и Зоя. Однако хорошо со­ хранившаяся на фреске голова мужской фигуры (47, рис. 53) показывает, что корона на ней ниже императорского ранга. Остается заклю­ чить, что здесь помещены фигуры мангупской княжеской четы, возможно, наиболее известно­ го и достойного причисления к лику святых основателя династии Алексея с супругой. Им, в таком случае, должны принадлежать два погре­ бения в нефе (47, рис. 49). Таким образом, есть все основания пола­ гать, что события, отраженные в «Песни над гробом царевича», происходили в Крыму. Сам брак Иоанна на Марии Палеолог служил укреп­ лению авторитета мангупского княжеского ро­ да. Можно догадываться, сколь велики были надежды Алексея старшего как дальновидного политика, возлагаемые на такого наследника, каким бы являлся преждевременно скончав­ шийся внук. Прямым же наследником, как следует из эпитафии, был старший сын, назван­ ный в ней «князем Хазарии* и «великим Иоан­ ном*. Надо полагать, вассальные владения Иоанна находились где-то в Крыму. Здесь же родился и был похоронен первенец, отпрыск «ветви царской крови*. В связи с изложенным представляется наи­ более вероятным, что описанная ранее алуш­ тинская купель была изготовлена для крещения кого-то из сыновей Иоанна и Марии Палеолог, не исключено — первенца Алексия, скончавше­ гося в юном возрасте. Были ли другие дети от этого брака — неизвестно. Д. С. Спиридонов использует свиде­ тельство о прибытии в Москву в 1472 г. князя 158 Мавиукского (Мангупского) тридцатилетнего Константина в свите Зои Палеолог для кор­ ректировки времени написания эпитафии (52, с. 99, сн. 1). Допуская, что Константин мог быть сыном Иоанна и Марии, родившимся в 1442 г., он мотивирует это невозможностью деторож­ дения в семье уже пожилого Алексея старшего, упуская из виду наличие других сыновей у Алексея. Так, один из них известен как орга иизатор захвата генуэзской крепости Чембало (56). Все же, предполагаемая Д. С. Спиридоно­ вым датировка эпитафии 1440—1448 гг. (52, с. 98) достаточно убедительна. Возможно, владе­ ния Иоанна находились в округе Алустона и включали соседствующий мыс с остатками кре­ пости и жилых построек средневекового вре­ мени, где была найдена купель. Есть основания предполагать, что не позднее 1446 г. князья Феодоро лишаются этих владений на побережье, а поход в Крым в том же 1446 г. трапезунтского императора Давида Комнина с флотом из 13 галер (57, с. 113) связывать с обострением ман- гупско-генуэзских отношений в борьбе за вла­ дение Готией. На исконность этих владений и их частичное восстановление другим сыном Алексея — Александром, основавшимся побли­ зости в крепости Фуна (58), указывает строи­ тельная надпись из этой крепости, датированная 1459 г. (59, с. 105, рис. 5). Из помещенных на ней гербов и монограмм в медальонах следует, что Александр признавал вассальную зависи­ мость как от Алексея, который со всей оче­ видностью в 1459 г. был еще жив и правил на Мангупе, также и от Хаджи Гирея, обосно­ вавшимся в Кырк-Йере (Чуфут-кале). Все три имени в монограммах сопровождают сокраще­ ние титула деспот (рис. 11, 2—4). Подобное же вассальное подчинение владетелей отдельных крепостей в Юго-Западном Крыму отражает дру­ гая строительная надпись, обнаруженная в Хер- сонесе и опубликованная П. С. Палласом (рис. 11, 6). Под надписью, сообщающей о «возведен­ ной крепости Херсонаса», находятся изображе­ ния монограмм трех деспотов: Исаака (мангун- ского князя, правившего с 1470 по 1475 гг., брата Алексея), Менгли Гирея (сына Хаджи Гирея и его приемника с 1467 по 1515 гг.) и некого Михаила Дуки, представителя знатного византийского рода, надо полагать, владетеля данной крепости в период с 1470 по 1475 гг. Как следует из этих строительных надписей, не позднее 1459 г., а вероятно несколько ранее, вместе с образованием Кыркйерского ханства с центром на плато Чуфут-кале и его усилением, власть Феодоро-Мангупа над Юго-Западным Крымом обретает восточные черты сююргально- го владения и делится с кыркйерскими правите­ лями — мусульманами. Сохраняя определенный приоритет власти на этой территории (моно­ грамма мангупского правителя стоит первой) и пользуясь официальным титулом Улу-бея (Олу- бий), феодоритский Великий Князь получал ограниченную сююргалом, но какую-то власть над всем полуостровом. Отголоском этого, воз­ можно, и является титулование Алексея в эпи­ тафии «несокрушимым столпом Хазарии», а его сына Иоанна — «аутентом», то есть владетелем Хазарии. Подобные наблюдения не противоре­ чат, а косвенно и подкрепляют датировку эпи­ тафии, предложенную Д. С. Спиридоновым. Сопоставляя непродолжительность возмож­ ного владения Иоанном южнобережной терри­ торией близ Алушты с отсутствием каких-либо свидетельств о других детях от его брака с Марией Палеолог, можно предположить, что найденная близ Алушты резная купель была изготовлена именно по случаю рождения пер­ венца Иоанна и Марии — Алексея, скончавше­ гося затем в юном возрасте. Отсюда и предпо­ лагаемая датировка купели временем рождения Алексея — тридцатыми — началом сороковых годов XV в. СПИСОК ИСПОЛЬЗОВАННОЙ ЛИТЕРАТУРЫ 1. С о е h e d e l a F e r t e E. L'an- tiguite chretienne au Musee de Louvre. Paris, 1958. 2. Т а л ь б о т Р а й с Д. Иранские эле­ менты в византийском искусстве / / «III кон­ гресс по иранскому искусству и археологии. Доклады». М.-Л. 1939. 3. Д а р к е в и ч В. П. Светское искусство Византии. Произведения византийского ху­ дожественного ремесла в Восточной Европе X—XIII века. М., 1975. 4. G 1 о s е f i D. Sculpture altomedioevale in Friiuli. Reggio Emilia. 5. К u p p e r s - S o n n e n b e r g G. A., H a I d e n W. , S c h u l t e A. Elecht — und Knotenornamentik Mosalken (Teurnia und Oranto) / / Aus Forschung und Kunst. Band 16, Bonn-Klagenfurt, 1972. 7. Ш а н т ы p ь В. Алупка, Симеиз, Гаспра. Путеводитель. Симферополь, 1976. 8. С о л о м о н i к Е. I. Латинсьм написи з Ялтинського музею. Археолопя. КиТв, 1978. № 27. 9. Р о с т о в ц е в М. И. Святилища фра­ кийских богов и надписи бенефициариев в Ай-Тодоре / / ИАК. СПб., 1911. В. 40. 10. Historie architecture sourcebook. N. Y., 1977. 11. Мифы народов мира. М., 1980. Т. I. 12. Б о ч а р о в Г. Н. Русские сюжетно-орна­ ментальные изделия с перегородчатой эма­ лью / / Средневековое искусство. Русь. Гру­ зия. М., 1978. 13. Р е п - н и к о в Н. И. Некоторые могиль­ ники области крымских готов / / ИАК. СПб., 1906. В. 19. 14. Б а н к А. В. Старые находки в Херсонесе в свете некоторых новых данных. ВВ. Т. IX. 1956. 15. Т р е в е р К. В. Художественное значе­ ние сасанидских монет / / ТОВЭ. 1939. Т. I. 159 16. D е к a n J. Vel'ka Morava. Bratislava, 1979. 17. Г ю з а л ь я н Л. T. Второй Гератский котелок / / ТГЭ, XIX. Л., 1978. 18. И е р у с а л и м с к а я А. А. К сло­ жению школы художественного шелкоткаче­ ства в Согде. / / Средняя Азия и Иран. Л., 1972. 19. Л у к о н и н В. Г. Искусство древнего Ирана / / История Иранского государства и культуры. М., 1971. 20. Х а л и л о в Д. А. , К о ш к а р л ы К. О. Иконография двух серебряных блюд из Азербайджана. / / Художественные памят­ ники и проблемы культуры Востока. Сбор­ ник статей. Л., 1985. 21. К о н д а к о в Н. П. Русские клады. СПб., 1896. Т. I. 22. Памятники византийской скульптуры из соб­ раний Государственных музеев Берлина. Ка­ талог выставки. Л., 1982. 23. Б а р т о л ь д В. В. К вопросу о погре­ бальных обрядах турков и монголов. Со­ чинения. М., 1966. Т. IV. С. 377—396 24. Т о л с т о й И. И., К о н д а к о в Н. П. Русские древности в памятниках ис­ кусства. СПб., 1897. Вып. V. 25. B i e r b r a u e r V. Die ostgotischen Grab — und Schatzfunde in Italien / / Studi medievali, VII, Spoleto. 26. Г о р д л е в с к и й В л. Государство Сельджукидов Малой Азии. ТИВ, Т. XXXIX. М.-Л., 1941. 27. Б е с с о н о в С. Памятники сельджук­ ской архитектуры в Эрзеруме// ИООИА, № 5. Баку, 1927. 28. В е с е л о в с к и й Н. И. Современное состояние вопроса о «Каменных бабах» или «Балбалах»// ЗООИД. Одесса, 1915. Т. XXXII. 29. Г у м а н К. Об этнологии Малой Азии / / ИКОРГО. Т. VI. 30. С м и р н о в В. Крымское ханство. СПб., 1887. 31. С и д о р е н к о В. А. Исследование ар­ хитектурных стилей памятников Юго-Вос­ точного Крыма / / Архитектурно-археологи­ ческие исследования в Крыму. Киев, 1988. С. 115—128. 32. И о а н н д е П л а н о К а р п и - н и. История Монгалов. Вильгельм де Руб- рук. Путешествие в восточные страны. Вве­ дение, перевод и примечания А. И. Малеина. СПб., 1911 /Рубрук — с. 65—201/. 33. Я к у б о в с к и й А. Рассказ Ибн-ал- Биби о походе малазийских турок на Судак, половцев и русских в начале XIII в. / / ВВ. Т. XXV, 1927. 34. Б а р а н о в И. А. Судакская «капелла». Датировка и атрибуция. / / V республикан­ ская конференция по проблемам культуры и искусства Армении: Тезисы докладов. Ере­ ван, 1982. С. 275—276. 35. К у л а к о в с к и й Ю. Прошлое Тав­ риды. Киев, 1914. 36. Сборник материалов, относящихся к истории Золотой Орды, Т. II Извлечения из пер­ сидских сочинений, собранные В. Г. Тизен- гаузеном и обработанные А. А. Ромаске- вичем и С. Л. Волиным. М.-Л., 1941. 37. Г о р д л е в с к и й В. А. Ахмет-Ахай (Эскиз). Избранные сочинения. Т. IV, М., 1968. С. 214—224. 38. Д о м б р о в с к и й О. И. Средневеко­ вые памятники Бойки / / Археологические исследования средневекового Крыма. Киев, 1968. с. 83—96. 39. Древние акты Константинопольского патри­ архата, относящиеся к Новороссийскому краю / / ЗООИД. Т. VI. Одесса, 1867. С. 443—473'. 40. Т и х а н о в а М. А. Дорос-Феодоро в истории средневекового Крыма / / МИА. N 34. М.-Л., 1953. С. 319—333. 41. В е р т ь е - Д е л а г а р д А. Л. Ка­ ламита и Феодоро// ИТУАК, N 55. Симфе­ рополь, 1918. С. 1—44. 42. В е р т ь е - Д е л а г а р д А. Л. Ис­ следование некоторых недоуменных вопро­ сов средневековья в Тавриде / / ИТУАК, № 57. Симферополь, 1920. С. 1 —135. 43. Т и з е н г а у з е н В. Сборник мате­ риалов, относящихся к истории Золотой Ор­ ды, т. 1. Извлечения из арабских источ­ ников. СПб, 1984. 44. Искусство Византии в собраниях СССР. Ка­ талог выставки, 2. М., 1977. 45. Kunstdenkmaler in Jugoslawien. Band 2, Leip­ zig, 1981. 46. К о г о н а ш в и л и К., M a x н e в a О. Алустон и Фуна. Симферополь, 1971. 47. Д о м б р о в с к и й О. И. Фрески сред­ невекового Крыма. Киев, 1966. 48. К о н д а к о в Н. П. Памятники хри­ стианского искусства на Афоне. СПб., 1902. 49. В г е h i е г L. La sculpture et les arts mineurs Byzantins. Paris, 1936. 50. Б а н к А. В. Прикладное искусство Ви­ зантии IX—XII вв. Очерки. М., 1978. 51. С и д о р е н к о В. А. Декоративный стиль памятников средневековой армянской архитектуры Крыма / / V республиканская научная конференция по проблемам культу­ ры и искусства Армении: Тезисы докладов. Ереван, 1982. С. 395—396. Табл. XXV. 52. С п и р и д о н о в Д. С. Заметки из истории эллинства в Крыму. I. Из семейной истории Мангупского дома / / ИТОИАЭ. П 59. Симферополь, 1928. С. 93—99. 53. К а ж д а я А. П. Социальный состав господствующего класса Византии XI—XII вв. М., 1974. 54. М е ч е в К. Григорий Цамблак. София, 1969. 55. Д о н ч е в а « * - П а н а й о т о в а Н. Григорий Цамблак о Варлааме и его ереси. Byzantino Bulgarica, VI, Sofia, 1980. Р. 105— 113. 56. Ч и п е р с А. М. К истории Чембальско- го восстания / / Ученые записки Туркменско­ го гос. ун-та им. А. М. Горького, 1961. Вып. XIX. С. 291—307. 57. К а р п о в С. П. Трапезундская империя и западноевропейские государства в XIII— XV вв. М., 1981. 58. К и р и л к о В. П., М ы ц В. Л. 160 Крепость Фуна в системе обороны княжества Феодоро / / Византийская Таврика. Сборник научных трудов (к XVIII конгрессу визан­ тинистов). Киев, 1991. С. 147—171. 59. М ы ц В. Л. Некоторые итоги изучения средневековой крепости Фуна / / Архитек­ турно-археологические исследования в Кры­ му. Киев, 1988. С. 97—115. S ID O R E N K O V. А. ARTIFACTS OF STONE PLASTIC ART OF MEDIEVAL TAURICA Summary This article is devoted to the analysis of artistic style and histiric interpretation of arti­ facts published for the first time. One of them is a font from Alushta district. It is decorated with pictures of animals in the motive «The Tree of Life», vegetation design, two heraldic symbols — figures of a twoheaded eagle and a lion with a forked tail raised on its legs. On the narrow edges between four main planes there are different Christian basins and fonts. «The Tree of Life» motive is a dynastic union of the representatives of these heraldic emblems and christening the heir of this heraldry. Certain historic events enable us to limit its dating by the second quarter of the 15th century. The second artifact is a carved frame of the basin which reminds the Italian Style of the 11th — 13th centuries. The pictures of animals in the motive «The Tree of Life» depicted on all four sides are close in style and appearance to those onthe Alushta font. The manner of the birds' plumage representation and beaks with large teeth are characteristic for peculiar style which is most expressively seen on the Louvre stone from Pelo ponnes. The animals tormented by birds of prey are given in a well-known «Langobarden» style, but the birds — in another one. The purpose of the Peloponnes stone was to commemorate the victory of Goths over Langobards and their allies (the fact know from some written sources); taking it into account one should call this style of depicting birds of prey as «Gothian» one. In the Crimea these «Gothian» artifacts are known only on the Southern coast, called Gothia during the Middle Ages. С. П. ЦЕРИЙ К ВОПРОСУ О ДЕЯТЕЛЬНОСТИ КОМИССИИ ПО РАЗРЕ­ ШЕНИЮ ЗЕМЕЛЬНЫХ СПОРОВ (1802—1810 гг.) Крым, бывший долгое время «головной бо­ лью» русских дипломатов и военных, не обещал стать легким поприщем для творцов внутренней политики. Не случайно поэтому вопрос о фор­ мах участия России в крымских делах был дискуссионным в высших политических сферах. Трудно не согласиться с Г. В. Вернадским, пола­ гавшим, что «присоединение Крыма к России не считалось единственным выходом из положения даже в 1778 году, когда было предпринято вы­ селение христиан из Крыма» (1, с. 32). Столь необходимое российскому правительству внут­ реннее спокойствие Крыма не могло быть до­ стигнуто только военной силой или админи­ стративной активностью. Возникающие пробле­ мы приобретали подчас непрогнозируемый ха­ рактер и требовали новых политических под­ ходов. Так, спустя десятилетие после присоедине­ ния Крыма к России, чрезвычайную остроту приобрел вопрос о земельной собственности. Конфликты — от судебных исков до самоволь­ ного передела границ земельных участков — между татарами и российскими помещиками не были спровоцированы реальным дефицитов зе­ мельных ресурсов: в Крыму после первой мас­ совой эмиграции и до начала активной ко­ лонизации имелось достаточна плодородных зе­ мель. Указанная ситуация стаза, на наш взгляд, результатом отсутствия цельной политической доктрины в отношении будущего Крыма и его коренного населения в составе Российской Им­ перии. Невозможность решения возникших проб­ лем через традиционные органы власти заста­ вила правительство учредить специальную ко­ миссию для разрешения споров. Деятельность 10 М а те р и а л ы п о а р х е о л о ги и , . . . . в .I I I 1 6 1 V. Памятники каменной пластики средневековой Таврики Рис. 1. К ам ен ны й р ельеф со сценами терзания львов хищ ны м и птицам и и з П елоп он н еса ,Л увр . I ’нс. 2. I аспрпнское обра м лен и е колодца, сторона C l , А 2 . Р ис. 3. Гасп рин скоеобрам лен ие колодца, стор она В . Рис. 4. Гаспринское обрамление колодца, сторона А. Рис. 5. Гаспринское обрам ­ лен и е колодца, сторона В. Р и с . 6. Гаспринское обрам лен ие колодца,сторона С2 и деталь стороны 1. / 3 V Рис. 7. Купель из района Алушты: 1 - проекция 1; 2 - прекция 4. I I I I I I I I I I I Рис. 8. Купель: 1-2 проекции 1, 2; 3-4 - изображения чаш на узких гранях купели. 10 Материалы по археологии, .... в.III L-L-l j-iJ-u-uJ Рис. 9. Купель: 1-2 - проекции 3, 4; 3-4 - изображения чаш на узких гранях купели. Рис. 10. 1-2 - изображения птиц в сюжете "древа'' на купели; 3 - деталь врат Ватопедского собора; 4 - изображение птицы на наличнике церкви в Дечанах Сербия; 5 - оконцеватель из Моравии с изображением уток в шейных повяз­ ках с развивающимися концами; 6-8 - константинопольский мраморный импост или консоль из соб­ рания музеев Берлина; 9 - гербы и монограмма мангупского князя Алексея на плите со строительной надписью 1427 г. -храма Константина и Елены. 1б* i I. 1-5 - изображение гербов и монограмм на плите со строительной надписью 1459 г. из Фупы; 6 - строительная надпись с тремя монограммами из Херсонеса (по П.С.Палласу); 7 - фрагмент мангупской строительной надписи 1425 г. с монограммой Алексея.

Similar Items