К методике прочтения памятников рунической письменности восточноевропейского ареала (на примере легенд серебряных дирхамов с руноподобными знаками)
Статья посвящена критике попытки прочтения проф. О. А. Мудраком памятников восточноевропейской руноподобной письменности. Автор сконцентрировал свое внимание на экстралингвистической стороне контаргументации предлагаемого О. А. Мудраком метода, а также на примере серебряных дирхамов с руноподобными...
Saved in:
| Published in: | Хазарский альманах |
|---|---|
| Date: | 2017 |
| Main Author: | |
| Format: | Article |
| Language: | Russian |
| Published: |
Інститут сходознавства ім. А. Ю. Кримського НАН України
2017
|
| Subjects: | |
| Online Access: | https://nasplib.isofts.kiev.ua/handle/123456789/171804 |
| Tags: |
Add Tag
No Tags, Be the first to tag this record!
|
| Journal Title: | Digital Library of Periodicals of National Academy of Sciences of Ukraine |
| Cite this: | К методике прочтения памятников рунической письменности восточноевропейского ареала (на примере легенд серебряных дирхамов с руноподобными знаками) / В.В. Тишин // Хазарский альманах. — 2017. — Т. 15. — С. 419-465. — Бібліогр.: 109 назв. — рос. |
Institution
Digital Library of Periodicals of National Academy of Sciences of Ukraine| id |
nasplib_isofts_kiev_ua-123456789-171804 |
|---|---|
| record_format |
dspace |
| spelling |
Тишин, В.В. 2020-10-04T20:01:34Z 2020-10-04T20:01:34Z 2017 К методике прочтения памятников рунической письменности восточноевропейского ареала (на примере легенд серебряных дирхамов с руноподобными знаками) / В.В. Тишин // Хазарский альманах. — 2017. — Т. 15. — С. 419-465. — Бібліогр.: 109 назв. — рос. XXXX-0128 https://nasplib.isofts.kiev.ua/handle/123456789/171804 Статья посвящена критике попытки прочтения проф. О. А. Мудраком памятников восточноевропейской руноподобной письменности. Автор сконцентрировал свое внимание на экстралингвистической стороне контаргументации предлагаемого О. А. Мудраком метода, а также на примере серебряных дирхамов с руноподобными знаками и еще нескольких надписей он попытался показать возможность прочтения текстов, которые могут быть объединены в определенные группы на основе материалов тюркских языков булгарской группы. The article is dedicated to the critical approach on attempts of Prof. O. A. Mudrak to read the monuments of Eastern European runiform writing. The author has concentrated his attention on the extra-linguistic side of the counterargument on Prof. O. A. Mudrak method, and, based on the material of silver dirhams with runiform signs and several inscriptions, he also tried to show the possibility of reading the texts – that could be arranged on the certain groups – using the data of the Turkic languages of the Bulgar (= Oghur, Chuvash) group. ru Інститут сходознавства ім. А. Ю. Кримського НАН України Хазарский альманах Дискуссия К методике прочтения памятников рунической письменности восточноевропейского ареала (на примере легенд серебряных дирхамов с руноподобными знаками) On the Methodical Ways of the Reading of Runiform Writing Monuments of Eastern Europe Area (Based on the Monetary Legends of Silver Dirhams in Runiform Signs) Article published earlier |
| institution |
Digital Library of Periodicals of National Academy of Sciences of Ukraine |
| collection |
DSpace DC |
| title |
К методике прочтения памятников рунической письменности восточноевропейского ареала (на примере легенд серебряных дирхамов с руноподобными знаками) |
| spellingShingle |
К методике прочтения памятников рунической письменности восточноевропейского ареала (на примере легенд серебряных дирхамов с руноподобными знаками) Тишин, В.В. Дискуссия |
| title_short |
К методике прочтения памятников рунической письменности восточноевропейского ареала (на примере легенд серебряных дирхамов с руноподобными знаками) |
| title_full |
К методике прочтения памятников рунической письменности восточноевропейского ареала (на примере легенд серебряных дирхамов с руноподобными знаками) |
| title_fullStr |
К методике прочтения памятников рунической письменности восточноевропейского ареала (на примере легенд серебряных дирхамов с руноподобными знаками) |
| title_full_unstemmed |
К методике прочтения памятников рунической письменности восточноевропейского ареала (на примере легенд серебряных дирхамов с руноподобными знаками) |
| title_sort |
к методике прочтения памятников рунической письменности восточноевропейского ареала (на примере легенд серебряных дирхамов с руноподобными знаками) |
| author |
Тишин, В.В. |
| author_facet |
Тишин, В.В. |
| topic |
Дискуссия |
| topic_facet |
Дискуссия |
| publishDate |
2017 |
| language |
Russian |
| container_title |
Хазарский альманах |
| publisher |
Інститут сходознавства ім. А. Ю. Кримського НАН України |
| format |
Article |
| title_alt |
On the Methodical Ways of the Reading of Runiform Writing Monuments of Eastern Europe Area (Based on the Monetary Legends of Silver Dirhams in Runiform Signs) |
| description |
Статья посвящена критике попытки прочтения проф. О. А. Мудраком памятников восточноевропейской руноподобной письменности. Автор сконцентрировал свое внимание на экстралингвистической стороне контаргументации предлагаемого О. А. Мудраком метода, а также на примере серебряных дирхамов с руноподобными знаками и еще нескольких надписей он попытался показать возможность прочтения текстов, которые могут быть объединены в определенные группы на основе материалов тюркских языков булгарской группы.
The article is dedicated to the critical approach on attempts of Prof. O. A. Mudrak to read the monuments of Eastern European runiform writing. The author has concentrated his attention on the extra-linguistic side of the counterargument on Prof. O. A. Mudrak method, and, based on the material of silver dirhams with runiform signs and several inscriptions, he also tried to show the possibility of reading the texts – that could be arranged on the certain groups – using the data of the Turkic languages of the Bulgar (= Oghur, Chuvash) group.
|
| issn |
XXXX-0128 |
| url |
https://nasplib.isofts.kiev.ua/handle/123456789/171804 |
| citation_txt |
К методике прочтения памятников рунической письменности восточноевропейского ареала (на примере легенд серебряных дирхамов с руноподобными знаками) / В.В. Тишин // Хазарский альманах. — 2017. — Т. 15. — С. 419-465. — Бібліогр.: 109 назв. — рос. |
| work_keys_str_mv |
AT tišinvv kmetodikepročteniâpamâtnikovruničeskoipisʹmennostivostočnoevropeiskogoarealanaprimerelegendserebrânyhdirhamovsrunopodobnymiznakami AT tišinvv onthemethodicalwaysofthereadingofruniformwritingmonumentsofeasterneuropeareabasedonthemonetarylegendsofsilverdirhamsinruniformsigns |
| first_indexed |
2025-11-24T11:46:44Z |
| last_indexed |
2025-11-24T11:46:44Z |
| _version_ |
1850846142784339968 |
| fulltext |
В. В. Тишин
К МЕТОДИКЕ ПРОЧТЕНИЯ
ПАМЯТНИКОВ РУНИЧЕСКОЙ ПИСЬМЕННОСТИ
ВОСТОЧНОЕВРОПЕЙСКОГО АРЕАЛА
(на примере легенд серебряных дирхамов
с руноподобными знаками)
1
В последнее время, начиная с 2015 г., все научное сообщество,
как-то связанное интересами с вопросами истории и культуры Вос-
точной Европы периода существования Хазарского каганата (VII–
X вв.), буквально взбудоражено новостью о прочтении ряда надпи-
сей с территории степной Восточной Европы, сделанных рунопо-
добным письмом, или памятников так называемой восточноевро-
пейской, или евразийской (согласно И. Л. Кызласову) [Кызласов,
1990], рунической письменности российским лингвистом, доктором
филологических наук, проф. О. А. Мудраком.
Теперь этот исследователь выступил с гипотезой о прочтении и
переводе всего комплекса надписей, предложив положить в основу
фонетику и грамматику современного осетинского языка. Не обла-
дая соответствующей лингвистической подготовкой, не могу судить
об этой стороне построений О. А. Мудрака, однако имею возмож-
ность указать на другие дискуссионные моменты, связанные с его
подходом.
Прежде всего, как мне кажется, изначально настороженное от-
ношение должен вызвать такой методологический ход, как объеди-
нение всех руноподобных надписей Восточной Европы в нечто
единое и цельное. О. А. Мудрак без учета историко-культурного
контекста, пренебрегая географией и условиями обнаружения от-
“Хазарский альманах”. Том 15. Москва 2017 420
дельных надписей, привязкой некоторых из них к археологическим
объектам, а следовательно – установленной хронологией и атри-
буцией, объединяет их все в единый корпус – прибегает к попытке
прочтения согласно своему методу и совершенно не касается их
интерпретации.
В свое время И. Л. Кызласов, исходя из палеографического прин-
ципа, счел возможным выделить на всей территории нахождения
таких надписей несколько алфавитных систем [Кызласов, 1990;
Кызласов, 1994]. Лапидарность большей части надписей и недос-
таточно хорошее качество публикации многих из них позволяют
принять данную типологизацию с определенной долей условности,
ввиду формальности самого лежащего в ее основе критерия (см.
также: [Tryjarski, 1997]). Факт встречаемости определенных форм
знаков в различных надписях сам по себе ничего не говорит, ввиду
того что в ряде случаев это надписи, относящиеся к различным тер-
риториальным районам и хронологическим периодам, если только
они не встречены в рамках одного археологического объекта.
В любом случае при наличии определенного фонда графем да-
же в надписях, которые можно объединить на основе какого-либо
более или менее обоснованного критерия, нет никаких убедитель-
ных оснований, чтобы сделать выбор между 1) отнесением ряда
формально схожих (ввиду самого факта простоты форм начерта-
ния) знаков к различным графемам и 2) принятием возможности
сосуществования ряда аллографов, различающихся между собой
ввиду каких-либо субъективных причин. Каких именно, мы, скорее
всего, никогда не узнаем, поскольку речь идет о моментах, связан-
ных с личностью писца и его индивидуальными особенностями, ха-
рактерной для него письменной традицией, обстоятельствами на-
несения конкретной надписи, а также инструментом и материалом
письма (ср.: [Tryjarski, 1997, p. 373]). Все это создает многочислен-
ные трудности для интерпретации отдельных знаков и восприятия
всего графического фонда зафиксированных надписей, одновре-
менно давая благодатную почву для многочисленных спекуляций,
подразумевающих возможность подстановки фонемного значения
для тех или иных графем, исходя лишь из формального сопостав-
ления друг другом их очертаний. Это не самый лучший способ, по-
скольку он заочно предполагает натяжки и допущения, но, похоже,
неизбежный, поскольку мы действительно не знаем об этих надпи-
В. В. Тишин 421
сях ничего такого, что позволило бы нам уверенно судить об их
языке.
Даже если речь идет о группе надписей, обнаруженных в рам-
ках одного археологического объекта, более или менее уверенно
датированного и атрибутированного, и археологические признаки
позволяют связать между собой несколько таких локальных групп
надписей, речь, как верно отметил И. Л. Кызласов, предваритель-
но может идти лишь о политическом объединении, в рамках кото-
рого проживали авторы этих надписей, соответственно являвшие-
ся в конкретный исторический период носителями определенной
системы письменности, но все равно, учитывая полиэтнический
характер таких объединений, мы ничего не можем сказать об эт-
нолингвистической принадлежности авторов надписей, имея воз-
можность лишь предположить единство распространенной в кон-
кретном политическом образовании системы письма, вероятно,
изначально связанной с господствующей «этнической группой»
[Кызласов, 1994, с. 211, 213–214]. Даже если принять выделение
И. Л. Кызласовым так называемых донского и кубанского алфави-
тов и их соотнесение соответственно с хазарским и булгарским
политическими объединениями [Кызласов, 1994, с. 216–217; Кыз-
ласов, 2000, с. 5], мы столкнемся с иной проблемой – отсутствием
цельных и достоверных данных о языке господствующих «этниче-
ских групп».
Главный экстралингвистический довод О. А. Мудрака, как можно
полагать, зиждется на мнении, что аланы, упоминаемые исследо-
вателями среди населения Хазарского каганата – это название кон-
кретного народа, явно ираноязычного, а сегодняшние осетины – их
прямые потомки. Появление же ираноязычных элементов на бере-
гах Тисы и Дуная на своих устных выступлениях О. А. Мудрак объ-
яснял фиксацией здесь в начале 1-го тыс. н.э. сарматской племенной
группировки языгов. С ними же или их потомками связывается по-
явление секейского письма, ряд знаков которого был использован
О. А. Мудраком для подбора фонемного значения знаков восточно-
европейской степной руники в целом.
Однако вопрос о происхождении секейского письма и его соот-
ношении с другими системами руноподобной письменности объек-
тивно остается открытым [Sándor, 1992; Sándor, 2014], а все по-
строения вокруг мнимого аланства авторов памятников восточно-
“Хазарский альманах”. Том 15. Москва 2017 422
европейской руноподобной письменности вызывают ряд проблем.
Прежде всего, нет никакой уверенности в том, что понятие аланы,
бытовавшее в хазарское время и зафиксированное в источниках, –
это название именно ираноязычного населения, а не обобщающее
название народов Кавказа, ведь расширение семантики может
быть связано с тем, что ираноязычная группа, возможно, так и име-
новавшая себя, стала в какое-то время ядром политического обра-
зования, куда входили не только ираноязычные народы, а сущест-
вование такого объединения, в свою очередь, сопровождалось
сложными социальными, культурными и языковыми процессами
(см.: [Németh, 1991, 29–44. o.]). Поэтому научное понятие аланы
должно пониматься как условное, не подразумевая однозначной
этнолингвистической идентификации. Здесь следует отметить и тот
факт, что даже традиционное отождествление с условными алана-
ми носителей салтовского археологического комплекса также сего-
дня уже не является убедительным (см., например, обзор в кн.:
[Аксёнов, 2014, с. 5–7]).
В общем, несмотря на скептицизм ряда исследователей (автор
настоящей работы принадлежит к этой же категории), приходится
признать, что все очевидные, на первый взгляд, неувязки историко-
культурного характера, не могут служить основой для реальной
критики изысканий О. А. Мудрака, которую правильнее было бы
ожидать со стороны лингвистов-иранистов, и которой, однако, на-
сколько нам известно, пока не поступило.
2
Следует отметить, что в начале 2016 г. вышла книга, принадле-
жащая перу двух узбекистанских исследователей, зарекомендо-
вавших себя как крупные специалисты по истории и нумизматике,
прежде всего, Западно-тюркского каганата, – нумизмата-согдиеве-
да Г. Б. Бабаярова и тюрколога А. В. Кубатина [Бабаяр, Кубатин,
2016]. Их труд посвящен попытке прочтения выполненных восточ-
ноевропейским руноподобным письмом легенд на восьми пред-
ставленных в различных коллекциях монетах двух типов, представ-
ляющих копии аббасидских дирхамов, сведения о которых были
обобщены в публикации И. Л. Кызласова [Кызласов, 2012]. Г. Б. Ба-
баяров и А. В. Кубатин попытались осуществить прочтение, осно-
В. В. Тишин 423
вываясь на данных о памятниках древнетюркской рунической пись-
менности орхоно-енисейского круга1.
Это монеты двух типов, содержащих надписи арабской письмен-
ностью на арабском языке и, как уже отмечалось, надписи руно-
подобным письмом на неизвестном языке. Арабографичная форму-
ла на монетах одной из групп, гласящая FGHز K LMرO* *[barakat ’l-zbyk]
и соответственно читаемая как barakat al-Uzbīk ‘благословение Уз-
беку’ [Кызласов, 2012, с. 225–226; Кулешов, 2009(2), с. 4, 5; Бабаяр,
Кубатин, 2016, s. 15, 16 / с. 81], очевидно, дала авторам основание
приступить к попытке прочтения рунической легенды на монетах
этой группы, как в свое время великий венгерский филолог Дьюла
Немет пытался расшифровать рунические надписи на сосудах из
Надь-Сент-Миклоша, руководствуясь начертанной на одном из них
надписью греческими буквами, давшими основания для попытки
распознать в тексте два имени и предположить наличие в сочета-
ниях, образуемых руническими знаками, схожих с грекографичной
надписью контекстов и слов [Németh, 1932; Németh, 1971].
В свое время А. А. Быков указывал нижнюю границу существо-
вания рассматриваемых монет 196 г. х. / 811–812 г. н.э. [Быков,
1974, с. 35, 66, табл. 2]. И. Л. Кызласов датировал их периодом – по
крайней мере с конца VIII до первой половины IX в., хотя оговари-
вался, что эти монеты могли ходить и позже как подражания моне-
там халифата [Кызласов, 2012, с. 227–229], а В. С. Кулешов на ос-
нове косвенных признаков указал максимальной верхней границей
примерно 313 г. х. / 925–926 г. н.э. [Кулешов, 2009(1), с. 107; Куле-
шов, 2009(2), с. 6]. Тем не менее Г. Б. Бабаяров и А. В. Кубатин
только на основе своего прочтения отнесли их к первой четверти
XIV в. [Бабаяр, Кубатин, 2016, s. 74, 76–77 / с. 146–147, 150–151].
Однако И. Л. Кызласов привел, на мой взгляд, достаточно обстоя-
тельную аргументацию, согласно которой данные надписи, будучи
памятниками выделяемого им так называемого кубанского письма,
могут быть соотнесены с древними булгарами [Кызласов, 2012,
с. 231–233, 235, 237–239]. Такую атрибуцию допускает и С. В. Куле-
1
Как отмечают сами авторы, впервые попытка прочтения была озвучена ими
на Международном конгрессе «Этногенез, история, язык и культура карачаево-бал-
карского народа», прошедшем в ноябре 2014 г. в Институте всеобщей истории,
в Москве [Бабаяр, Кубатин, 2016, s. 14 / с. 78]. Поскольку книга вышла на двух язы-
ках, при цитатах ниже ссылаться мы будем на русскоязычный текст, указывая стра-
ницы обоих разделов – турецкоязычного и через знак ‘/’ «слэш» – русскоязычного.
“Хазарский альманах”. Том 15. Москва 2017 424
шов, склоняющийся тем не менее, как и А. А. Быков, к мнению о ха-
зарской принадлежности данных монет [Кулешов, 2009(1), с. 107;
Кулешов, 2009(2), с. 6–8].
Вероятно, попытка прочтения, принадлежащая Г. Б. Бабаярову и
А. В. Кубатину, как и их книга, вышедшая спустя два года, не были
бы так замечены, затерявшись в океане других многочисленных ги-
потез прочтения памятников восточноевропейской рунической пись-
менности, если бы не ажиотаж вокруг деятельности О. А. Мудрака.
Следует отметить, что 21 апреля 2016 г. на конференции «Пись-
менность как государственный элемент инфраструктуры» (XXVIII Чте-
ния памяти чл.-корр. АН СССР В.Т. Пашуто), проходившей в Инсти-
туте всеобщей истории, этот исследователь, до этого несколько
раз озвучивавший свою гипотезу в докладах в различных научных
центрах России, выступил с собственным вариантом перевода и
данных монетных легенд [Мудрак, 2016]. Однако он подвергся кри-
тике со стороны специалистов различных сфер: тюркологов, ара-
бистов, кавказоведов, нумизматов, археологов. Главными, пожа-
луй, стали (если не учитывать такие моменты, как отсутствие чет-
кого фонетического отождествления знаков) замечания по поводу
того, что читаемые им фразы совершенно нехарактерны для такой
группы источников, как нумизматика. Недоумение вызвало также
наличие в чтениях профессора лексики, принадлежащей к совер-
шенно различным языковым средам кавказских народов. Кроме то-
го, прозвучало мнение о невозможности вписать его прочтения в
исторический контекст.
Предложенное чтение данных монетных легенд О. А. Мудраком
не может быть принято хотя бы потому, что оно сопровождается
подменой знаков. Это касается не только произвольного чтения
арабографичной легенды, на что было указано арабистами-про-
фессионалами (Д. Е. Мишин, В. С. Кулешов, А. К. Аликберов), но и
руноподобных знаков. Так, например, в радиальной надписи по ре-
версу монеты типа A последний знак третьего слова читается им
как вместо , в центральной надписи на реверсе третий знак
произвольно заменен с на (в нынешней редакции исправле-
но), предпоследний знак второго слова – с на [Мудрак, 2016,
с. 198], а на монете типа B предпоследний знак радиальной надпи-
си на аверсе с заменен на [Мудрак, 2016, с. 200]. В целом же
нужно отметить, что недостаточно сильным методическим ходом
В. В. Тишин 425
является попытка произвольно подставлять гласные в самые раз-
ные позиции, тем более – в абсолютном конце предполагаемых
лексем, исходя лишь из того факта (или соображения), что гласные
определенного качества в конкретных позициях не получали гра-
фического обозначения. Часто этим грешат тюркологи при попытке
прочтения лапидарных рунических надписей азиатского ареала.
Тем не менее в этом случае мы, по крайней мере, знаем, что широ-
кий неогубленный гласный, как правило, не выписывался в первом
слоге, хотя и здесь бывали исключения. Однако последний факт,
хотя и имеет место быть, по моему мнению, должен оказывать
влияние на метод прочтения надписи в самых исключительных си-
туациях (см., например: kw2r2t2l2qn1, т.е. körtlä qan (Е 10, стк. 5) при
зафиксированном kw2r2t2l2A (Е 52, стк. 1) [Кормушин, 2008, с. 100–
102, 144]). Даже если мы предполагаем совершенно иную систему
письма, отличную от древнетюркской руники, подстановка при
транскрипции нейтрального гласного шва /ə/, – позволяющего пред-
полагать, в сущности, наличие звука любого качества, – должна
быть строго мотивирована соображениями о каких-то общих зако-
номерностях.
О. А. Мудрак, в свою очередь, высказал критику относительно
почтений, предложенных Г. Б. Бабаяровым и А. В. Кубатиным, ко-
торая сводилась к следующим моментам:
(1) смешение в рамках одной лексемы знаков, обозначавших
звуки велярного и палатального рядов;
(2) прочтение формулы “kan Ösbeg”, не соответствующей нор-
мам тюркского синтаксиса;
(3) нетипичное для тюркского синтаксиса наличие указательного
местоимения в конце синтаксической конструкции.
Можно принять все эти замечания, кроме последнего. Так, ср.
в надписи Тоньюкука (стк. 61 = вторая стела, северная сторона,
стк. 3) iltäriš qaγan bilgä toñuquq qazγantuq üčün qapγan qaγan türk sir
bodun jorïduqï bu [Rybatzki, 1997, S. 41, 74; Şirin User, 2009, s. 466],
кроме того, это обычно для синтаксиса волжско-булгарских эпита-
фий XIII–XIV вв. (см.: [Хакимзянов, 1987, с. 57; Erdal, 1993, S. 13–
14, 100–101]).
Однако все эти сложности в интерпретации прекрасно осозна-
ются самими авторами, но на все три довода у них есть объясне-
ния, которые сводятся к влиянию инокультурной и иноязыковой
“Хазарский альманах”. Том 15. Москва 2017 426
среды на письменную традицию [Бабаяр, Кубатин, 2016, s. 19–23,
41, 69–72 / с. 85–90, 109, 142–145].
Я полностью солидарен как с узбекистанскими коллегами, так и
с О. А. Мудраком, считая, однако, вслед за последним отмеченные
натяжки большой проблемой для того, чтобы принять их чтение и
соответственно интерпретацию надписей. Это кажется настолько
очевидным, что здесь нет необходимости еще раз обсуждать чте-
ние, предложенное этими авторами.
Следует лишь отметить, что сама попытка узбекистанских авто-
ров видеть в монетах одного из типов (А) билингву, зацепившись за
прочтение арабографичного FGHز* как (ö)zbīk, имеет определенные
сложности, и не только из-за отсутствия первого ’āлифа и вāва. Изо-
бражения второго и третьего знаков не имеют диакритики, поэтому
любой из них может быть истолкован не только как бā’ (H) или
йāй (G), но и нӯн (_) или тā’ (`). Поэтому можно много изощряться, по-
дыскивая в тюркском (и не только) ономастиконе различные на-
именования с комбинациями из этих четырех знаков.
Предположительно читаемое в легенде одного из типов монет
сочетание beg / big / bek / bik, если говорить о хазарском времени, –
что согласуется с интерпретацией И. Л. Кызласова, – предстает в
арабских источниках в двух формах: FH [b.k] и FcH [bāk] [Golden, 1980,
p. 163, 164; Golden, 2005, p. 210]. Исходя из этого, можно предпо-
ложить в качестве наиболее допустимых вариантов чтения *zyb.k и
*z.nb.k / *z.n.b.k, *z.tb.k / *z.t.b.k. и, поскольку кяф свидетельствует в
пользу палатального вокализма (к слову, как и тā’), подыскивать
какие-то подходящие имена и титулы, вероятно, предполагая даже,
что нехарактерный для тюркских языков инициальный /z/ мог соот-
носиться, например, со щелевым /ś/, как в восприятии арабских ав-
торов, если только здесь не зафиксированная попытка написания ژ
(зāйн с тремя точками) для обозначения фрикативного, соответст-
вовавшего булгарскому /ǯ/ и общетюркскому /j/ [Ermers, 1999, p. 77,
93–95, 97, 140, 137, 145–146]. Ср., например, неопределенные: др.-
булг. Ζαβεργαν (личное имя) [Moravcsik, 1983, S. 128], др.-уйг. (брах-
ми) yivig, др.-уйг. yiväg (°k) ‘equipment, and the like…’, и в связи с
этим также як. säp ‘Werkzeuge, Gerät, Waffe, Sache’; др.-уйг. yipäk
(личное имя) [Rybatzki, 2006, S. 274]. Вместе с тем, при чтении
*zyb.k / *z.byk вероятно формальное сопоставление с тюрк. *йиби-
‘мокнуть’, ‘намокать’ и т.п. (< *йиб *‘мокрый’) [Севортян, Левит-
В. В. Тишин 427
ская, 1989, с. 196–197], при чтение *zyn.k – с тюрк *йе̣ни- ‘облегчать-
ся; становиться легче (о положении)’ (< *йе̣н ‘легкий’) [Севортян,
Левитская, 1989, с. 184]2. Если допустить чтение *zyt.k, можно пред-
положить сравнение со следующим рядом: йетик туркм. ‘осведом-
ленный’, тур. ‘достигший совершеннолетия’, ‘зрелый’, вост.-тюрк.
‘достигший’, карах.-уйг. ‘зрелый’, ‘опытный’, йĭтĭк баш. ‘выросший
(о волосах), обросший’, җетик кырг. ‘достаточный’, ‘дальновидный’,
‘мудрый’, җетĭк тат. диал. ‘проворный, ловкий’, җетĭк каз. ‘сведу-
щий, знаток’, ккалп. ‘дальновидный’, ‘мудрый’, ‘развитой’, < *йǝт-
‘достигать, доходить’, ср. чув. зит- ‘достигать, доходить, доезжать,
добираться; прибывать; догонять; заставать, настигать; посетить,
побывать; исполняться; доставаться; достигать (апогея) и т.п.’, śitex
‘до’ (послелог) [Севортян, Левитская, 1989, с. 193, 194; Федотов,
1996, т. 2, с. 123–124; Левитская, 1976, с. 118]. Учитывая особен-
ности булгарского консонантизма (см. ниже), допустимо также
предполагать отыменное образование, объясняя ауслаут наличием
характерного для булгарской группы аффикса диминутива +AK:
так, см. типологически сопоставимое имя аббасидского гуляма ха-
зарского происхождения خc`}إ [’ītāh] < *ïtaq, ср. чув. jıtă ‘dog’ < др.-
булг. *jıtaq [Erdal, 1991(2); Erdal, 2007, p. 91; Golden, 2005, p. 208]
(см. также: [Golden, 1980, p. 202]).
3
Возвращаясь к рассматриваемым памятникам, считаю возмож-
ным напомнить кажущееся справедливым замечание И. Л. Кызла-
сова, отметившего идентичность начальной формулы монетных
легенд и части надписи на ручке седьярского кувшина. Он писал,
что «попытки возможной теперь дешифровки начальной и устой-
чивой формулы, а за ней, надо надеяться, и всей кубанской руни-
ческой письменности – дело рук тюркологов-чувашеведов, равно
как и знатоков древневенгерского» [Кызласов, 2012, с. 235]3. Не от-
нося себя ни к первым, ни ко вторым, а также с некоторым скепти-
цизмом принимая выделение И. Л. Кызласовым конкретных групп
алфавитов, считаю все-таки важным попробовать показать воз-
2
Приводимые здесь формы прилагательных типа йе̣ник др.-уйг. ‘легкий’, ‘бес-
ценный; дешевый’, йəник карах.-уйг., тар., осм., йиник уйг. диал. ‘легкий’ и др. в
действительности содержат финальный -g [Erdal, 1991(2), vol. I, p. 217].
3
Курсив И. Л. Кызласова.
“Хазарский альманах”. Том 15. Москва 2017 428
можность дешифровки этих надписей на основе именно языков
булгарского типа, учитывая возможность бытования различных
диалектных особенностей (ср.: [Pritsak, 1955, S. 9])4.
При транслитерации для некоторых знаков я условно использую
принятое для памятников орхоно-енисейского круга написание с
индексами, как, например, n1 и n2, или t1 и t2, однако в данном слу-
чае это не служит для обозначения рядности, применяясь для
удобства в различении форм знаков.
Надпись на монетах типа A
Транслитерация:
(аверс, по радиусу) kGIŠA. ČAl. kAn2. Wr1t1GI. AMGI
(аверс, в центре) kAn2
(реверс, по радиусу) t2GIr1M. küWČr2GI. j2At1. lA
(реверс, в центре) śln1W. n2GI. j2MČs2r1. b1W
Транскрипция (фонематическая):
(аверс, по радиусу) (ǝ)KGi(i)Še. (ǝ)Čəl. Kan2. u[ǝ?]r1t1(ǝ)Gi. em(ǝ)Gi
(аверс, в центре) Kan2
(реверс, по радиусу) t2(ǝ)Gir1(ǝ)m. küöčr2(ü)Gi (~ kuwǝčr(ə)Gi?). j2at1. la
(реверс, в центре) śǝl(a)n1[ǝ?]u. (ǝ)n2(ǝ)iG. (e)j2(ǝ)m č(ǝ)s2(ǝ)r. (ǝ)bu
Транскрипция (фонетическая):
(аверс, по радиусу) ẹkGi-šə̂. ǝ̂č-ɛl. kʌ̄n. ur-tə̊Gi (~ u̯ǝ̊r-tə̊Gi). ɛmǝGi
(аверс, в центре) kʌ̄n
(реверс, по радиусу) tǝGirǝ-m. köč-rə̊Gi
(~ kə̊wəč-rə̊Gi). i̯ʌt. lʌ
(реверс, в центре) śǝ̊lʌ̊n-u (~ śǝ̊lʌ̊n-ǝ̊w). ǝn-ə̂G. ə̂jǝm (~ ə̂jǝ-m) ćẹ-sǝr.
ǝ-bu
Перевод:
(аверс, по радиусу) ‘двоих внутренних сторон каном выбитый знак’
(аверс, в центре) ‘кан’
(реверс, по радиусу) ‘Тэ(н)гри (= Гóспода) моего пришедшее (?)
имя – вот!’ /
‘Тэ(н)гри (= Гóспода) моего пришедшее (?) – имя, вот!’
4
В этой работе автор не ставит задачу приводить обширную библиографию по
проблемам восточно-европейской рунической письменности, как и по проблемам
исследования языков булгарской группы, ограничиваясь привлечением наиболее
показательных относительно тех или иных вопросов публикаций.
В. В. Тишин 429
(реверс, в центре) ‘«пламя создавший господин мой!» – должный
произнести я’ /
‘пламя создавшее послание могущий (вар.: желающий,
должный) произнести я’
Комментарий
ẹkGišə: числительное äki с собирательным аффиксом +šI; ср. чув.
ikkǝš(ǝ) ‘они двое’, ‘двое из них’ [Левитская, 1976, с. 15–16, 35, 50,
51, 112 прим. 279; Róna-Tas, 1976, p. 168; Сравнительно-истори-
ческая грамматика..., 2002, с. 709]. Вероятно также, здесь ẹkGišə –
субстантивная форма количественного числительного, ‘второй’ [Ле-
витская, 1976, с. 48].
Первый гласный, /e/, нерегулярно обозначается и в волжско-бул-
гарских эпитафиях [Erdal, 1993, S. 145, 150] (см. также: [Сравнитель-
но-историческая грамматика..., 2006, с. 200–201]). Случай употреб-
ления первого и второго знаков известен в одном из древнетюрк-
ских рунических памятников с территории Монголии [Баяр, Мөнх-
тула, Хүрэлсүx, 2008, 112–113 дугаар тал.]. Эмфатический смыч-
ный -G-, вероятно, имеет этимологическую природу [Левитская,
1976, с. 46], если, следуя соответствующей гипотезе о происхожде-
нии тюркского числительного два, геминированный согласный ока-
зывается на стыке морфемных швов (см.: [Севортян, 1974, с. 253;
Левитская, 1976, с. 39; Blažek, 1999, p. 104, 330]). В связи с этим
также интересно отмеченное в чувашском языке чередование озвон-
ченных гуттуральных -χ- > -γ-, -k- > -g- и соответственно гемини-
рованных -χχ-, -kk- между гласными [Левитская, 2014, с. 173, 174].
ǝ̂čəl: ср. чув. шал ‘внутренность, внутренний’, ‘внутренняя сторо-
на’ < ăш + ал [Ашмарин, 1959, с. 99; Егоров, 1964, с. 329; Федоров,
1996, т. 2, с. 431; Сравнительно-историческая грамматика..., 2006,
с. 192], где ал (< *āl) –‘перед, передняя часть / сторона’ [Clauson,
1972, p. 121; Севортян, 1974, с. 124–125; Хакимзянов, 1987, с. 66;
Сравнительно-историческая грамматика..., 2001, с. 198–199] (см.
также: [Tekin, 1987, s. 23]), или какой-то древний падежный аффикс
+Al [Левитская, 1976, с. 28] (см. также: [Левитская, 2014, с. 216
прим. 498]). Ср. сочетание ič el в трактовке ‘внутренние племена’
[Zeki Velidi Togan, 1939, S. 262–263], но если брать именно чтение
e ̣̄ l [Севортян, 1974, с. 339–343], ожидалось бы что-то близкое к
волж.-булг. jel [Erdal, 1993, S. 83, 89; Левитская, 2014, с. 83]. Если
принять предложенное выше прочтение с учетом чув. аш, то при-
“Хазарский альманах”. Том 15. Москва 2017 430
ходится иметь в виду следующее: переход /č/ > /š/, по некоторым
данным, следует относить к периоду VII–X вв. [Ligeti, 1986, 53–54,
55. o.], но, как отмечала Л.С. Левитская, ожидалось бы /č/ > /ś/, за-
тем /ś/ > /š/, вероятно, под влиянием гласных заднего ряда [Левит-
ская, 1976, с. 120], а такой отмеченный процесс, как переход
/i/ > /ă/, по мнению О. А. Мудрака, имеет достаточно поздний харак-
тер, начиная с XIV–XV вв. [Сравнительно-историческая граммати-
ка..., 2002, с. 687, 705–706], при этом здесь следует учесть именно
влияние последующего /š/ [Сравнительно-историческая граммати-
ка..., 2006, с. 156–157, табл. 10, с. 191, 192]. В дунайско-булгарском
встречен случай невыписывания инициального звука у однокорен-
ного чргоѵ < станд. (греч. шрифт) ιτζιργου, ср. др.-тюрк. ičräki [Бе-
шевлиев, 1992, с. 63, 241] (см. также: [Menges, 1951, p. 96, 98; Prit-
sak, 1955, S. 75; Tekin, 1987, s. 45]).
kʌ̄n: титул правителя. Как заметил И. Л. Кызласов, второй знак в
данном случае должен считаться гласным [Кызласов, 2012, с. 234].
Узбекистанские авторы обосновали здесь чтение kan, с обозначе-
нием корневого гласного, как и на монетах второго типа, где глас-
ный не обозначен [Бабаяр, Кубатин, 2016, s. 18–20, 25–26, 36 /
с. 83–85, 91–93, 103–104]. Несмотря на то что в памятниках древне-
тюркской рунической письменности корневой гласный в этом слове
не выписывается, теперь известен случай, подтверждающий воз-
можность и такого написания: этот термин в таком написании
встречен в сочетании j(a)γl(a)q(a)r: qan в стк. 3 эпитафии уйгурского
принца Кары Чор тигина (795 г.) [Alyılmaz, 2013, s. 20, 22, 31–32;
Rybatzki, Wu, 2014, p. 118, 119 (fig. 6: line 3); Aydın, Ariz, 2014, s. 68].
Характерно отсутствие специального знака для употребления
увулярного смычного, который бы здесь предполагался – ср. чув.
хон / хун ‘хан’ [Егоров, 1964, с. 303–304; Федоров, 1996, т. 2, с. 357].
Это может быть объяснено, с одной стороны, заимствованным ха-
рактером слова из языка общетюркского типа. Ср., однако, вероят-
но, дун.-булг. *kana в грекографичном κανε, καννα и сложноставном
κανά ςυβιγι, κανά ςυβιγη, κανά ςυβηγη, κανε συβυγη смешанном латинско-
грекографичном cane sυbηγι, а также латинографичное cannataban =
canna tarcan [Moravcsik, 1983, S. 148–149, 330; Бешевлиев, 1992,
с. 59, 60, 62, 72–74, 239; Tekin, 1987, s. 41–43; Golden, 1992, p. 249;
Stepanov, 2001, p. 4–7; Şirin User, 2010, s. 607–608; Бабаяр, Куба-
тин, 2016, s. 19 / с. 85]. Д. Немет отмечает как булгарское (?) заим-
В. В. Тишин 431
ствование, встречающееся в венгерских хрониках – личное имя
keán – в двух случаях употребления принадлежало вождям болгар
(resp. булгар), один из которых, по преданию, правил после Аттилы,
второй в 1003 г. был побежден Иштваном, и, возможно, с ним же
связано имя знатного человека, современника Гезы, отца Иштвана
(ср. трансильванская знатная фамилия kán; kán < keán < *kahan
< *qaγan: [Németh, 1991, 232–233. o.]) (см.: [Kristó, 1993]). Материал
венгерского языка позволяет считать, что переход увулярного /q/ >
/χ/ в булгарских языках имел место в заключительный период вен-
герско-булгарских контактов (см., например: [Golden, 1980, p. 125]).
Впрочем, есть косвенные данные об этом переходе увулярного
раньше VIII в., в одном из древнебулгарских («оногурских») диалек-
тов, — зафиксированное в грекографичном χαρασίου в значении
μαύρον νερόν ‘black water’, т.е. < *χara šiu [Róna-Tas, 1976, p. 184; Er-
dal, 2007, p. 91–92, 93]. Однако вопрос пока не ясен, поскольку дос-
товерно процесс зафиксирован лишь для волжско-булгарских эпи-
тафий [Левитская, 2014, с. 159–160]. Если все же принимать со-
поставление с общетюркским qān (см. также: [Menges, 1951, p. 93,
98, 99–100]), наличие мнимого палатализованного согласного мож-
но объяснить также тем фактом, что соответствующий знак обо-
значает слоговый элемент /ki/, таким образом, получается *kian
(о дифтонгизации долгих гласных см. ниже). Но в этом случае нуж-
но учесть и двоякое написание слова: отсутствие графического
обозначения гласного может свидетельствовать в пользу отсутст-
вия долготы в корне.
Мы даем условную транскрипцию kān, учитывая и тот факт, что
титул, известный из памятников древнетюркской рунической пись-
менности как qan, не зафиксирован ни у булгар, ни у хазар.
urtə̊Gi (~ u̯ǝ̊r-tə̊Gi): глагол ur- с одним из значений ‘to put (some-
thing Acc., on something Dat. or Loc.)’ [Clauson, 1972, p. 194–195],
чув. вăр- [Егоров, 1964, с. 48–49; Федоров, 1996, т. 1, с. 107–108],
переходный, c аффиксом имени действия -dUk ~ -tUk, соответст-
вующим общетюркскому причастию совершенного действия -dOk ~
-tOk (тур. -dIG ~ -tIG), который часто соотносится с объектом дейст-
вия, не предполагая указания на деятеля и, соответственно, нали-
чия аффиксального показателя [Ашмарин, 1976, с. 62–63; Erdal,
1988, p. 229–233; Erdal, 1993, S. 78, 157; Erdal, 2004, p. 239–240,
294–296, 298, 319; Кормушин, 2008, с. 222–223, 224–226] (см. так-
“Хазарский альманах”. Том 15. Москва 2017 432
же: [Кононов, 1980, с. 124–126; Сравнительно-историческая грам-
матика..., 1988, с. 461–464]). При этом булгарский вариант не под-
разумевает наличия /d/ и здесь мы предполагаем форму -rUg, но в
соседстве с основой, оканчивающейся на -r, предполагается -tUg
[Erdal, 1993, S. 77, 138]. Булгарские памятники показывают необхо-
димость присоединения показателя лица деятеля, в данном случае
явных показателей нет, потому можно предполагать 3 л. ед. ч.: +i,
вероятно отраженное в начертании последнего знака – *gi.
В уйгурском и кыргызском языках глагол ur- в сочетании с соот-
ветствующими словами используется в значении ‘ставить печать’,
‘ставить, накладывать клеймо, тавро, печать’, ‘выжигать тавро’ и т.д.
[Кызласов, 1983, с. 89].
ɛmǝGi: ср. слово *en (у сэра Дж. Клосона ошибочно отмечен ини-
циальный закрытый /ẹ/), обозначающее метку, надрез, делающиеся
на ухе животного в знак собственности; она вычленяется в глаголе
enä- у Мах�му�да ал-К�āшг�ари�, а также в ряде других языков, и корре-
лирует с именными образованиями типа тур. диал. enek-, ének-, баш.
инǝв- ‘метка на ушах животных и на лапах птиц’; иногда его сопос-
тавляют со словом *im, известным в различных фонетических
формах в ряде тюркских языков в значении ‘знак’, ‘пароль’, ‘намек’;
см. у Мах�му�да ал-К�āшг�ари�� im в значении al-amāra ‘the password’
[Clauson, 1972, p. 155, 166, 171; Севортян, 1974, с. 277–278, 632–
633; Сравнительно-историческая грамматика..., 2001, с. 329–330].
В настоящее время есть основания развести основы с широким
и узким гласными, признав их гетерогенными [Starostin, Dybo, Mud-
rak, 2003, pt. I, p. 600, 619; pt. II, p. 1143]. Возможно также в одном
из случаев речь идет о китайском заимствовании – ср. инь [yìn] 印
‘печать’ [Осава, Сүзүки, Лхүндэв, 2011, 143-дугаар тал.]. В чуваш-
ском языке ни одна из этих форм не зафиксирована, и поэтому
первая нами предполагается. Наличие согласного /m/, — который
в данном случае, в односложной основе, может соответствовать
общетюркскому /n/, но тут предполагался бы узкий гласный, однако
есть исключения из этого правила [Сравнительно-историческая
грамматика..., 2006, с. 44–48] (ср. также дун.-булг. санъ ‘Würde’
и самьчии ‘Beamter, Verwalter’, σαμψής id. [Pritsak, 1955, S. 72];
о чередовании -n ~ -m см. также: [Левитская, 2014, с. 219–221]), —
дает основания предположить общетюркское соответствие именно
в форме *en. О. А. Мудрак пишет о древнем чувашском продуктив-
В. В. Тишин 433
ном аффиксе *-Vq / *-Vk [Сравнительно-историческая грамматика...,
2002, с. 701–703; Сравнительно-историческая грамматика..., 2006,
с. 49–52], что, вероятно, диминутив +AK (чув. +IK) [Левитская,
1976, с. 143; Erdal, 1991(1), s. 35; Erdal, 1991(2), vol. I, p. 40].
Заманчивое внешнее сопоставление с ср.-монг. e’emek, письм.-
монг. egemek ‘кольцо’, ‘серьга’ должно быть отсеяно ввиду позднего
происхождения стяженной формы (халх.-монг., бур., калм. ēmeg, ор-
дос. ēmek, ēmük id.) < *eγe- [Starostin, Dybo, Mudrak, 2003, pt. I, p. 494].
Есть основания видеть здесь термин, близкий к чув. амак – некое
устаревшее слово, обозначавшее какую-то болезнь [Ашмарин,
1994, с. 197–199; Егоров, 1964, с. 25–26; Федоров, 1996, т. 1, с. 39–
40], ср. др.-уйг. ämgäk ‘мучение, страдание’; общетюрк. ämgäk, ämäk
id. < ämgä- ‘мучить(ся)’ [Севортян, 1972, с. 272–274; Сравнительно-
историческая грамматика..., 2002, с. 698]. Однако трудно было бы
объяснить его наличие здесь с точки зрения семантики.
tǝGirǝm: ср. др.-тюрк. täŋri, чув. турă ‘Бог’ [Егоров, 1964, с. 259;
Федоров, 1996, т. 1, с. 252–253]: tură < *tau̯ri < *tewri < tegri [Rуna-
Tas, 1976, p. 182], либо tură < *taγrï < *taŋrï [Erdal, 1988, p. 230–231;
Erdal, 1993, S. 120; Сравнительно-историческая грамматика...,
2006, с. 160]; дун.-булг. Ταγγρα [Menges, 1951, p. 110–112; Бешевли-
ев, 1992, с. 59, 132; Tekin, 1987, s. 60]. В данном случае слово на-
писано с личным притяжательным аффиксом 1 л. ед. ч. +(X)m. Эта
притяжательная форма в древнеуйгурских буддийских документах
использовалась как составная часть личного имени принцесс
[Clauson, 1972, p. 524]. Рядность здесь обозначена условно.
köčrə̊Gi (~ kə̊wəč-rə̊Gi): ср. чув. куç- / коç- ‘передвигаться, пересе-
ляться; переходить с места на место; переместиться’ [Егоров,
1964, с. 120; Федоров, 1996, т. 1, с. 315], волж.-булг. köeč- ‘umzie-
hen, reisen’ [Róna-Tas, 1976, p. 179; Erdal, 1993, S. 55, 61, 86], др.-
тюрк. köč- «‘to change one’s abode, migrate’; with some extended
meanings like ‘to be nomadic’, and metaph. ‘to die’ (i.e. migrate from
this world to the next)» [Clauson, 1972, p. 694]; с показателем имени
действия -rUg [Erdal, 1993, S. 77, 138] (см. выше), что с учетом его
полифункционального значения древних языках, среди которых
безотносительное определяемое отглагольное имя, дает здесь суб-
стантиват с семантикой объекта или результата действия [Корму-
шин, 2008, с. 222]. Это предполагает буквальный перевод ‘то, что
пришло’, в определенных контекстах могущее давать значения –
“Хазарский альманах”. Том 15. Москва 2017 434
что-то вроде ‘новосел’, ‘новопереселенец’ и т.п., но также и ‘прише-
ствие’, ‘переселение’ и т. п.
Специфическое обозначение инициального звука лигатурой мо-
жет трактоваться по-разному: (1) обычное явление, если мы имеем
дело со слоговым письмом; (2) для указания на палатальный вока-
лизм всего слова, либо (3) предполагается указание на долготу
корневого гласного – ср.: волж.-булг. *köväč- < пратюрк. *kȫč-, одна-
ко наличие долготы трудно обосновать на материале других тюрк-
ских языков (см.: [Севортян, 1980, с. 90; Erdal, 1993, S. 72]), и в
этом случае для второго знака можно предполагать значение вос-
ходящего дифтонга /u̯ə/ > */wə̆/.
i̯ʌt: ср. чув. ят [йат] ‘имя’, ‘название’ [Егоров, 1964, с. 354; Федо-
ров, 1996, т. 2, с. 505] (см.: [Ligeti, 1986, 41–42. o.]), – вместо ожи-
даемого *jut / *ut (см.: [Левитская, 2014, с. 52]), – общетюрк. āt id.
[Clauson, 1972, p. 32–33; Севортян, 1974, с. 198–199]. В орхонских
и, видимо, енисейских памятниках слово at употребляется без аф-
фиксальных показателей преимущественно в тех случаях, когда
выступает как дополнение, обозначая титул в самом общем смыс-
ле, например, часто во фразе at birtim [Şirin User, 2009, s. 294] (см.
также: [Кормушин, 2008, с. 56]).
lʌ: возможно предположить и +lA как аффикс совместного паде-
жа (комитатив) [Erdal, 1993, S. 97–98; Левитская, 1976, с. 29, 114–
115; Сравнительно-историческая грамматика..., 2002, с. 666], но
тогда надо объяснить, почему он отделен словоразделителем; по-
этому, более вероятно, что здесь указательная частица [Левит-
ская, 1976, с. 33].
śǝ̊lʌ̊nu (~ śǝ̊lʌ̊n-ǝ̊w): ср. чув. çулăм / çолăм ‘пламя’, венг. gyú + jt ‘за-
жигать’ [Егоров, 1964, с. 217; Федоров, 1996, т. 2, с. 133–134], что
предполагает здесь инициальный /ʒ́/ < */δ/; < jal- ‘вспыхивать, вос-
пламеняться’, реже в переходных значениях – ‘выжигать, прижи-
гать, припекать’ [Севортян, Левитская, 1989, с. 106–107; Erdal,
1991(2), vol. I, p. 302, 310; Сравнительно-историческая граммати-
ка..., 2001, с. 356, 363], в данном случае – с уже вторичным образо-
ванием: булг. /ʒ́/ < /ǯ/ < пратюрк. /j/ [Дыбо, 2007, с. 32]; о чув. -Xn см.:
[Левитская, 1976, с. 92], здесь – с ненапряженным o-образным по-
следним гласным [Сравнительно-историческая грамматика..., 2002,
с. 683].
В. В. Тишин 435
Если предполагаемое нами слово верно (в пользу чего совер-
шенно никаких доказательств), то здесь есть некоторая проблема.
Как будет показано ниже, в других надписях есть вероятность ин-
терпретировать инициальный знак предполагаемого нами здесь
слова именно как глухой вариант, здесь же иное фонемное значе-
ние предлагается лишь потому, что значение /č/ «закреплено» за
другим знаком (см. ниже). Однако нет никаких данных о наличии
глухого варианта, развившегося из пратюркского /j/ в анлауте. Из-
вестно также, что, например, в волжско-булгарском графически не
различались глухая и звонкая аффриката [Róna-Tas, 1976, p. 158;
Erdal, 1993, S. 121]. Однако только в чувашском зафиксировано ог-
лушение и спирантизация аффрикаты /ś/ < /ʒ́/ [Róna-Tas, 1976,
p. 184]. Вероятно, и в данном случае речь может идти о какой-то
довольно ранней диалектной особенности с этим явлением [Ле-
витская, 2014, с. 143, 199–202], отразившейся, например, на баш-
кирском материале – в случаях, когда вместо ожидаемого /j/ в ан-
лауте встречается /s/ или /š/ [Валиева, 2015, с. 572; Валиева, 2016,
с. 12–13], при этом башкирский инициальный /s/ должен восходить
к /č/ [Róna-Tas, 1976, p. 165; Левитская, 2014, с. 39]. Последнее со-
ответствие на диалектном уровне мы встречаем также в татарском
языке [Хисамова, 2012, с. 103–104]. Известный нам пример: назва-
ние р. Черимшан – у Ибн Фад�лāна �����* *[ǯarimsan], в волжско-
булгарской надписи 1307 г. ����� [ǯarimsan], у Шарафутди�на ибн
Х�исāмутди�на ал-Булг�āри� в «Тавāри�х-и Булг�āрийā» есть نc����
[ǯarimšān] и sarmasān, последнее из которых коррелирует с совр.
баш. särmäsän [Róna-Tas, 1976, p. 164–166]. Вероятно, этот же про-
цесс фиксируется в дунайско-булгарском языке: ср., прежде всего,
дун.-булг. σαρακτον (или σαρακτος) ‘въоръжена войска’, ‘бойни сили’
и общетюрк. jaraq ‘въоръжение’ [Бешевлиев, 1992, с. 61, 63, 189],
при гомогенном чув. ćурат- ‘рожать’ [Севортян, 1980, с. 139] (см.
также: [Menges, 1951, p. 109, 118; Pritsak, 1955, S. 19, 44, 55; Tekin,
1987, s. 19, 61–62; Левитская, 2014, с. 25]).
Облик ауслаута также находит объяснение. По крайней мере,
в волжско-булгарском языке уже к X в. фиксируется развитие -ig# >
-ü(w)# [Erdal, 1993, S. 118] (ср.: [Róna-Tas, 1976, p. 183]), в том чис-
ле можно предполагать показатель аккузатива +XG > +U [Erdal,
1993, S. 97] (см. также: [Erdal, 1988, p. 229]); этот же процесс, судя
по всему, мы находим в дунайско-булгарском [Pritsak, 1955, S. 73;
“Хазарский альманах”. Том 15. Москва 2017 436
Tekin, 1987, s. 17] и, возможно, в кубанско-булгарском [Golden,
2005, p. 216–217], т.е. он имел место в уже довольно ранний пери-
од (см., однако: [Сравнительно-историческая грамматика..., 2006,
с. 118; Дыбо, 2007, с. 34, 37–38]).
ǝnə̂G: возможно предположить абстрактное образование от пра-
тюрк. *ẹn- < *in- ‘рожать’, ‘зачать’ [Севортян, 1974, с. 359–360], +
-(X)G – аффикс, образующий абстрактные именные формы от гла-
гольных основ, как от непереходных, так и переходных, при этом в
последнем случае преимущественно выступая в функции субъекта
действия [Левитская, 1976, с. 154–155; Erdal, 1991(2), vol. I, p. 172–
223]. Учитывая отмеченный выше процесс лабиализации конечного
звонкого смычного -G#, приходится предполагать здесь именно
глухой вариант аффикса *-(X)k.
Заманчиво увидеть здесь и производное от основы *in-a-, родст-
венную общетюрк. ïnan / inan ‘вера, доверие’, ïnan- / inan- ‘верить,
доверять’, при чув. ĕнен- ‘верить, поверить, веровать’ [Егоров, 1964,
с. 64; Федоров, 1996, т. 1, с. 152; Севортян, 1974, с. 655–656; Срав-
нительно-историческая грамматика…, 2006, с. 190]. Ср., др.-уйг.
(маних., брахми) ïnaγ ‘a trustworthy person, the object of trust’, ïnaq в
’n’qsyz ~ ’n’qsz (XIII–XIV вв.) ‘ohne Zuflucht’, которого нет в средне-
тюркском (караханидско-уйгурском), поэтому не исключено обрат-
ное монгольское заимствование – ср. ср.-монг. inaq ‘Favorit, Günstling’
[Clauson, 1972, p. 182; Erdal, 1991(2), vol. I, p. 188, 331; Rybatzki,
2006, S. 133–134]. Сэр Дж. Клосон отмечает исходную форму *ınā-,
Ф. Рыбацки – *ïna- ~ *yïna-. Сэром Дж. Клосоном указывается, что
глагол ınan- (ınān-) управляет дательным падежом [Clauson, 1972,
p. 182, 184, 188]. Материалы чувашского языка, где совпали пока-
затели датива и аккузатива [Сравнительно-историческая граммати-
ка…, 2002, с. 707], для каких-либо заключений привлечь не пред-
ставляется возможным.
ə̂jǝm: возможно, *ə̂jǝ-m – ср. чув. ийе / ăйа ‘название духа; злой
дух; духи в бане; домовой’ [Егоров, 1964, с. 67; Федоров, 1996, т. 1,
с. 161–162], < *ege ‘хозяин’, что напоминает заимствование из язы-
ков общетюркского типа (кыпчакизм?) [Севортян, 1974, с. 237–241;
Сравнительно-историческая грамматика…, 2001, с. 324–325; Срав-
нительно-историческая грамматика…, 2006, с. 21, 535, 576, 577],
ср.: др.-тюрк. ẹdi, др.-уйг. ẹdi, ẹgä, ẹjä, ср.-тюрк. ẹδi, ẹdī, ẹjä, ījä,
волж.-булг. iδī, и др. – “properly ‘master, owner’, but in Moslem texts
В. В. Тишин 437
often ‘the Lord’ (God)” [Clauson, 1972, p. 41; Rybatzki, 2006, S. 283]; +
-(X)m – аффикс принадлежности 1 л. ед. ч.
Вероятен другой вариант – ср. др.-тюрк. (уйг.) ij- ‘следовать’
[Древнетюркский словарь, 1969, с. 205]; ср. также ij- ‘посылать’, ‘от-
правлять’, ‘направлять’ [Севортян, 1974, с. 332–333], где сравни-
ваются формы с соответствием d ~ z ~ j, нёбные и ненёбные, при
этом формы с -j- отмечаются как более поздние, но уже существо-
вавшие к XI в. [Севортян, 1974, с. 323]; ср. др.-тюрк. ïd- id. [Clauson,
1972, p. 37–38; Erdal, 2004, p. 257], ẹd- id. [Yavuzarslan, 2010, s. 163–
165]. Отмеченное чередование – относительно позднее явление,
нехарактерное для памятников древнетюркской рунической пись-
менности азиатского ареала. Судя по имеющимся реконструкциям,
восстанавливается древнейшая форма *ï̄d- со значением ‘посы-
лать’/‘отправлять’, ‘отпускать’, отразившаяся в орхонских памятни-
ках [Севортян, 1974, с. 332–333; Щербак, 1970, с. 194; Сравни-
тельно-историческая грамматика…, 1984, с. 93] (см. иначе: [Коно-
нов, 1980, с. 71, прим. 26]), при этом, по другому мнению, соглас-
ный имеет вторичный характер, восходя к архетипу *j- [Сравни-
тельно-историческая грамматика..., 1984, с. 296, 297]; ср. чув. яр-
[йар-] ‘пустить, допустить, отпустить, впустить, выпустить, пустить в
ход; класть и др.’; ‘распустить’ [Егоров, 1964, с. 354; Федоров, 1996,
т. 2, с. 503; Сравнительно-историческая грамматика..., 2006, с. 33]
(с аффиксом понудительного залога -Ar-). Форма с нёбным глас-
ным характерна для ранних турфанских древнеуйгурских текстов
[Clauson, 1972, p. 274; Erdal, 2004, p. 334, note 538], где встречается
в значении ‘следовать’, ‘преодолевать’, а в целом присуща ряду
кыпчакских языков при коман. ī-, и, видимо, речь идет о смешении
с другой основой — ij- < ej- (~ eg- ~ ez- ~ *ed-) ‘следовать’ [Севортян,
1974, с. 242–245] > (вторичное заимствование) чув. ер- [йер-] ‘увя-
заться, привязаться, присоединяться; сопровождать; принимать
участие’ [Егоров, 1964, с. 61–62; Федоров, 1996, т. 1, с. 143–144],
ср., однако: < ǝjer- (jǝT- < *ijT- ~ *ǝjT- < *#ẹjT-; j-V- < *ǝj-V- < *ij-V-
< *ẹj-V) [Сравнительно-историческая грамматика..., 2006, с. 34, 202].
Читаемое слово характеризуется наличием показателя имени дейст-
вия -(X)m со значением абстрактным, процесса, результата, признака
или объекта действия, меры [Левитская, 1976, с. 157–158].
čẹsǝr: ср. чув. чĕн- ‘звать, приглашать, кликать, говорить, отве-
чать’, общетюрк. tẹ- / dẹ- ‘сказать, называть’ [Федоров, 1996, т. 2,
“Хазарский альманах”. Том 15. Москва 2017 438
с. 412], с палатализацией *d- > č- (ć-?) перед /I/ [Сравнительно-ис-
торическая грамматика..., 2002, с. 58–59; Сравнительно-историче-
ская грамматика..., 2006, с. 192], что для чувашского языка должно
было иметь место после VIII в. [Сравнительно-историческая грамма-
тика..., 2002, с. 703] (ср. также: [Erdal, 2007, p. 92]), но чаще датиру-
ется периодом после XIV в. [Левитская, 2014, с. 182–183]. Досто-
верно такая палатализация в тюркских языках фискируется в заикси-
рованной форме слова tegin > čegin, которая встречена в другом до-
кументе с горы Муг (B 8) в личном имени пенджикентского правите-
ля Čegin Čor Bilgä (правил не позднее 693 г.) в форме ckʼyn cwr βyδkʼʼ
[Лурье, 2005; Lurje, 2010, p. 161]. Специалистами давно отмечается
любопытная деталь, что в древнетюркских памятниках (орхонских,
енисейских, древнеуйгурских) глагол tẹ- ‘говорить, сказать’ не упо-
требляется без связи с прямой речью или мыслью (‘говорить / ска-
зать относительно / о…’), которую слово обычно замыкает или ей
предшествует [Clauson, 1972, p. 433–434; Севортян, 1980, с. 223].
Наличествует аффикс -sA(r) – в волжско-булгарском показатель
герундия, своеобразного имени действия [Erdal, 1993, S. 71–75].
В других тюркоязычных памятниках аффикс -sAr является показа-
телем условного деепричастия или инфинитива сопровождения,
сопроводительного деепричастия, будучи эквивалентным др.-тюрк.
-(X)p (уже в некоторых древнеуйгурских буддийских памятниках по-
является форма -sA, но закрепляется она только с периода караха-
нидско-уйгурского языка) [Erdal, 2004, p. 112, 309, 320–321, 480–
483, 494–504] (см. также: [Róna-Tas, 1985, 243. o.]). Однако допус-
тимо предполагать употребление показателя -sA со значением бу-
дущего времени и иногда прошедшего категорического (в том чис-
ле в чувашских диалектах) в функции самостоятельного сказуемого
[Левитская, 1976, с. 70, 103; Сравнительно-историческая грамма-
тика..., 1988, с. 435]. Очевидно, речь идет об омонимах. Отсутствие
других глагольных конструкций дает возможность допустить здесь
причастие на -sAr со значением возможности долженствования
и т.д. [Сравнительно-историческая грамматика..., 1988, с. 468].
Сочетание с предыдущим словом подразумевает глагольное управ-
ление. В этом случае предполагается нахождение прямого объекта
действия в винительном падеже. Однако явление, когда прямое
дополнение находится в именительном падеже (его в дополнениях
иногда считают неоформленным винительным), широко известно, по
крайней мере, в памятниках древнетюркской рунической письменно-
В. В. Тишин 439
сти [Аманжолов, 2012, с. 45–46; Кононов, 1980, с. 150–151; Erdal,
2004, p. 361–364], а также характерно для языка волжско-булгарских
эпитафий [Erdal, 1993, S. 97] и чувашского языка [Ашмарин, 1976,
с. 28–29].
(ǝ)bu: др.-чув. *ɛ-bU ‘я’ [Левитская, 1976, с. 29–30; Сравнитель-
но-историческая грамматика..., 2002, с. 708–709, 711]. Важно отме-
тить, что в памятниках древнетюркской письменности VIII–X вв.
аффикс -sAr используется в сочетании с местоимениями, добав-
ляющимися к нему для обозначения лица субъекта, производящего
действия [Korkmaz, 1965, s. 46–47; Erdal, 2004, p. 320–321, 448–
449]. Даже в языках булгарской группы, где он употреблялся в ином
значении, подобное явление в синхронный период существовало.
Данное обстоятельство позволяет предполагать использование фор-
мы местоимения в качестве показателя лица, выполняющего дей-
ствия [Левитская, 1976, с. 57; Сравнительно-историческая грамма-
тика..., 1988, с. 393–394; Сравнительно-историческая грамматика...,
2002, с. 711; Кормушин, 2008, с. 207–209].
Надпись на монетах типа B
Транслитерация:
(аверс, по радиусу) kGIŠA. ČAl. kn2. Wr1t1GI. Aj2M. kn2 bWls2n2
Транскрипция (фонематическая):
(аверс, по радиусу) (ǝ)KGi(i)še. (ǝ)čel. K(a)n2. u[ǝ?]r1t1(ǝ)Gi. Aj2ǝm.
K(a)n bols2ǝn2
Транскрипция (фонетическая):
(аверс, по радиусу) ẹkGi-šə̂. ǝ̂č-əl. kʌ̄n. ur-tə̊G
i
(~ u̯ǝ̊r-tə̊G
i
). ʌ̊j-ǝm.
kʌ̄n bol-s
2
ən
Перевод:
(аверс, по радиусу) ‘двоих внутренних сторон кана выбитый ме-
сяц мой; да будет кан!’
Комментарий
ʌ̊jǝm: ср. чув. уйăх / ойăх, волж.-булг. айх �}ا, общетюрк. āj ~ aj ‘лу-
на, месяц’, при туркм. āj, но як. ïj [Егоров, 1964, с. 270; Севортян,
1974, с. 99; Левитская, 1976, с. 143; Левитская, 2014, с. 23, 79;
Федоров, 1996, т. 2, с. 271; Erdal, 1993, S. 89–90; Сравнительно-
историческая грамматика..., 2001, с. 55, 76–77; Сравнительно-исто-
“Хазарский альманах”. Том 15. Москва 2017 440
рическая грамматика..., 2002, с. 673, 702], с аффиксом принадлеж-
ности 1 л. ед. ч. +(X)m.
bolsǝn: повелительное наклонение третьего лица; в древнетюрк-
ских памятниках отмечается формант -zUn ~ -čUn (после /r/, /l/), воз-
можно, судя фиксирующейся форме -žUn , имевший звук типа [ž] или
[ǰ], в караханидских памятниках -sUn [Erdal, 2004, p. 84, 121, 235;
Сравнительно-историческая грамматика..., 2006, с. 35–36]; форма
bolsun известна в одном из диалектов волжско-булгарских памятни-
ков [Хакимзянов, 1987, с. 69, 70]. А. Рона-Таш читает эту форму в
Сарвашской надписи [Róna-Tas, 1985, 241, 243. o.]. Предполагается,
что в основе аффикса лежит формант *-sI – аффикс желательного
наклонения + -Xn – показатель причастия с пассивным оттенком
[Сравнительно-историческая грамматика..., 1988, с. 346]. Для волж-
ско-булгарского языка в целом характерна форма -tUr [Erdal, 1993,
S. 64–66] > чув. -tăr; последняя считается вторичной: -tă / -čă < -tI / -sI +
аффикс причастия -r [Левитская, 1976, с. 58, 75–76; Сравнитель-
но-историческая грамматика..., 1988, с. 346–347]. Ср., однако, чув.
оптатив -сан [Гаджиева, Серебренников, 1986, с. 162]. Ср., вероят-
но, чув. -ź- / -ś- (орфогр. -ć-) < пратюрк. -ć- в результате палатализа-
ции (VIII–IX вв.) [Сравнительно-историческая грамматика..., 2006,
с. 25, 60–62, 202].
Трудно объяснить, о какой «луне» или «месяце» может идти
речь, если только, например, не выдвинуть предположение, что
подразумевается тамга, которую большинство исследователей ви-
дит в начертании первого знака (верхнего, если ориентироваться
на расположение арабской надписи), начинающего радиальные
надписи на аверсе монет обоих типов, и допустить, что подразуме-
вается не буквальное значение слова – ср. як. ый / ïj ‘металличе-
ское изображение луны на одежде шамана’, кырг. айчық ‘узор в ви-
де полумесяца’, каз. айшық ‘узор, украшение в виде полумесяца
или кольца’, ккалп. айшық ‘женское нагрудное украшение в виде
полумесяца’ [Севортян, 1974, с. 99] (см. также: [Сравнительно-
историческая грамматика..., 2006, с. 337–338]).
Несмотря на интересные попытки Г. Б. Бабаярова и А. В. Куба-
тина найти аналогии для этой тамги в материале золотоордынской
эпохи [Бабаяр, Кубатин, 2016, s. 43–46 / с. 112–115], вполне убеди-
тельным кажется сопоставить ее с соответствующим знаком, имев-
шим бытование в среде волжских булгар [Кокорина, 1989]. В этом
В. В. Тишин 441
случае характерная булгарская тамга выбита на монетах типа A и
типа B соответственно в разных положениях – перевернутой на 180º
[Кызласов, 2012, с. 242–243, рис. 1–6], но именно во втором случае
это, скорее всего, сделано верно [Кызласов, 2012, с. 233]. Таким об-
разом, дирхамы типа B, если рассматривать эти монеты во взаимо-
связи, должны считаться эталонными (ср.: [Кызласов, 2012, с. 238]).
4
Для некоторых заключений историко-культурного характера очень
важно обратиться к арабоязычным легендам на монетах типа B.
Здесь мы имеем дело с отдельными фразами, которые могут ока-
зать помощь в интерпретации надписей, выполненных руноподоб-
ным письмом.
Аверс, в центре – /четыре строки/:
Текст: /1/ Kا�� ا K [lā ’ilahi ’illā] /2/ Lا��� و¡د [’llahu waḥdat] /3/ �£ ¤MGر¥ K
[lā šarīku lah] /4/ ¦ا�§�ر [’l-mašrīq]
Перевод: ‘/1/ Нет бога, кроме /2/ Аллаха, един Он, /3/ нет у Него
сотоварища. /4/ Машрик’.
Комментарий
Никакого «Хосрова» (¤ا�ه�ر* *[’l-hsrw]), вопреки Г. Б. Бабаярову и
А. В. Кубатину [Бабаяр, Кубатин, 2016, s. 37–38 / с. 105–106], там
нет. Обозначение ал-машрūк̣ ‘восток’ (видимо, восточные провинции
Халифата) типично для монет с титулом зӯ-’р-рūйа̄сатайн, печатав-
шихся в Самарканде в период 199–204 г. х. / 814/815–819/820 г. н.э.
[Lowick, 1999, p. 290–293; Кулешов, Еремеев, 2015, с. 608] (см. ниже).
Реверс, по радиусу:
Текст: و�M��§آ�� و£¤ آر© ا� �Gا�د ¬£ ©�®¯G£ ¦¡ا� �Gد¬ ود®£ cO ر�و° ا��� ار��� ±§¡�
[Muḥammad rasūl ’āllah ’al-salahu bi-l-hudā wa dīn ’al-ḥaq liyuẓhirahu ‘alā
’al-dīn kulih walaw karihu ’al-mušrikūn]
Перевод: ‘Мухаммад – посланник Аллаха, который послал его
с прямым путем и религией истины, чтобы проявить ее выше вся-
кой религии, хотя бы и ненавидели это многобожники’5.
5
Здесь и далее – перевод смыслов Э. Р. Кулиева.
“Хазарский альманах”. Том 15. Москва 2017 442
Комментарий
Соответствующая сура из Корана (К�ур‘āн, 9 : 33) [Бабаяр, Куба-
тин, 2016, s. 38 / с. 106–107].
Реверс, в центре – /четыре строки/:
Текст: /1/ ا��� [’āllah] /2/ ±§¡� [muḥammad] /3/ ر�و° ا��� [rasūl ’llah]
/4/ �G`�cGزوا�ر [zū-’l-riyа̄satayn]
Перевод: ‘/1/ Аллах. /2/ Мухаммад – /3/ посланник Аллаха. /4/ Обла-
датель двух правлений’.
Комментарий
Обозначенный титул зӯ-’р-рūйа̄сатайн ‘обладатель двух правле-
ний’ с 196 г. х. / 811–812 г. н.э. носил везир халифа Ма’му�на (813–
833) ал-Фад�л б. Сахл, он печатался на динарах и дирхамах с этого
года и даже после смерти этого деятеля в 202 г. х. / 817–818 г. н.э.,
вплоть до 196 г. х. / 820–821 г. н.э. [Быков, 1974, с. 35, 66, табл. 2;
Кызласов, 2012, с. 228].
В связи с интерпретацией интересен вопрос о функциональном
предназначении этих монет. В Восточно-тюркском каганате, на-
пример, использование монет, поступавших преимущественно из
Китая в единичных экземплярах, имело, судя по немногочисленно-
му материалу, сакральное значение. В Кыркызском каганате ис-
пользование монет в торговле гипотетично из-за недостаточного
количества находок, как и в Западно-тюркском и Тюргешском кага-
натах, хотя там уверенно можно говорить о собственном чекане,
связанном с подвластными оседло-земледельческими террито-
риями [Кляшторный, 2006, с. 115–119; Кызласов, 1983; Кызласов,
1994, с. 200–201; Lin Ying, 2003; Lin Ying, 2006; Babayar, 2007]. Так
же недостаточно данных и для заключений об использовании мо-
нет в торговой сфере у хазар и булгар, даже при наличии собст-
венного чекана у тех и других [Kovalev, 2004; Kovalev, 2005; Ko-
valev, 2016]. В частности, касательно волжских булгар К. А. Руденко
отмечает следующее: «Начало чеканки булгарской серебряной мо-
неты относится к первому десятилетию Х в., а эмиссии булгарских
монет осуществлялись на протяжении всего Х в., особенно активно
во 2–3-й четверти Х в., причем большая часть их вывозилась за
пределы булгарской области. Вряд ли эти монеты выступали в ка-
В. В. Тишин 443
честве денежного эквивалента в торговых операциях – слишком
невелик размер эмиссии. Чеканка булгарской монеты – это своего
рода политическая декларация, практически не сказывавшаяся на
реальном суверенитете булгарской области Хазарии. Более того,
это не результат экономической потребности булгарского общест-
ва, поскольку в поздних языческих захоронениях некрополей Волж-
ской Булгарии первой половины Х в. монеты булгарской чеканки не
встречены, хотя в могильниках соседей булгар – поволжских фин-
нов, например, марийцев, они, как и подражания им, встречаются
часто и в немалых количествах» [Руденко, 2015, с. 179, 183].
Таким образом, если, соглашаясь с И. Л. Кызласовым, исходить
из булгарской (конкретнее – волжско-булгарской) атрибуции инте-
ресующих нас монет, их можно рассматривать как одни из первых
образцов документов, подтверждающих политический суверенитет
волжско-булгарского правителя (ср.: [Кызласов, 2012, с. 238]). Их
правомерно отнести к периоду не ранее второй половины X в.,
в том числе по аналогии с другими монетами волжских булгар, яв-
лявшимися преимущественно имитациями саманидских дирхамов
[Kovalev, 2016]. Вместе с тем, здесь, конечно, требуется оценка
компетентного нумизмата, который смог бы что-то сказать об осо-
бенностях арабских надписей на рассматриваемых дирхамах – ха-
рактеристиках почерка, модуля, дукта. Интерес вызывает и тот
факт, что в данном случае мы имеем дело не с саманидскими, а
аббасидскими прототипами, что, в свою очередь, характерно для
хазар начиная с середины IX в. [Kovalev, 2004; Kovalev, 2005;
Kovalev, 2016, p. 203–204].
Интересен тот факт, что читаемое нами сочетание из радиаль-
ной фразы на аверсе дирхамов обоих типов ẹkGi-šə̂. ǝ̂č-əl. kа̄n фор-
мально соотносится с арабским зӯ-’р-рūйа̄сатайн ‘обладатель двух
правлений’ на центральной надписи реверса дирхамов типа B. Од-
нако, возможно, здесь скрывается иной смысл и под «двумя внут-
ренними сторонами» подразумеваются две территориальных еди-
ницы волжско-булгарского объединения, характеризовавшиеся в
50–70-е гг. X в., – Булг�āр и Сувāр [Руденко, 2015, с. 168, 169, 181,
183, 185; Kovalev, 2016, p. 203, 204].
С мусульманской тематикой могут быть соотнесены надписи на
реверсе монет типа А. Так, сочетание слов в центральной надписи
śǝ̊lʌ̊n-u (~ śǝ̊lʌ̊n-ǝ̊w). ǝn-ə̂G. ‘пламя создавший’ может быть каким-то
“Хазарский альманах”. Том 15. Москва 2017 444
эпитетом, особенно если мы принимаем интерпретацию ə̂jǝ-m как
‘господин мой’. Ср.: «Cреди них есть такие, которые уверовали в
него (Мухаммада), и такие, которые отвернулись от него. Довольно
того пламени (�G³´ [sa‘īr]), которое в Геенне!» (К�ур‘āн, 4 : 55); «Воис-
тину, Аллах проклял неверующих и уготовил для них Пламя (�G³´
[sa‘īr])» (К�ур‘āн, 9 : 33); «А тех, кто ослушается Аллаха и Его По-
сланника и преступает Его ограничения, Он ввергнет в Огонь (�cµ
[nār]), в котором они пребудут вечно. Им уготованы унизительные
мучения» (К�ур‘āн, 4 : 14); «Горе всякому хулителю и обидчику, ко-
торый копит состояние и пересчитывает его, думая, что богатство
увековечит его. Но нет! Его непременно ввергнут в Огонь сокру-
шающий (�§¶·ا� [’l-Huṭamah]). Откуда ты мог знать, что такое Огонь
сокрушающий? Это – разожженный Огонь (�cµ [nār]) Аллаха, кото-
рый вздымается над сердцами. Воистину, он сомкнется над ними
высокими столбами» (К�ур‘āн, 104 : 1–9). Возможно также, что здесь
какая-то метафора с положительной коннотацией. Впрочем, чтение
этого места в надписях наиболее сомнительно.
Непосредственно с этой строкой и соответственно также с му-
сульманской культурой может иметь связь радиальная надпись ре-
верса монет типа А. Под «тем, что пришло», связанное Тэ(н)гри
(= Гóсподом), – то есть от него (или ему принадлежащее, его харак-
теризующее) пришедшим, – именем / названием, может подразуме-
ваться вся фраза центральной надписи, относящаяся к текстеме
«господин мой» (ə̂jǝ-m), либо при другом чтении центральной надпи-
си – то «(нис)послание» (ə̂jǝm), что упомянуто там, либо слово кан на
аверсе. В первом случае здесь может подразумеваться указание на
эпитет наименования самого верховного божества (Тэ(н)гри), о кото-
ром говорится в радиальной надписи и который отражен в надписи
по центру. Во втором случае в радиальной надписи может содер-
жаться намек на обладание лица, чеканившего монету, неким ни-
спосланием Свыше (связанным с принятием ислама?). В третьем
случае – указание на наделение лица, чеканившего монету (кана?)
Свыше именем / титулом с какими-то благодатными свойствами –
ср. эпитеты в титулатуре дунайско-булгарских правителей ὁ ἐκ θεοῦ
ἄρχων, и тюркских каганов – täŋridä bolmïš… qaγan или täŋri jaratmïš…
qaγan [Бешевлиев, 1992, с. 79]. Первый вариант, как кажется, вы-
глядит более обоснованно с точки зрения синтаксиса, и более
оправдан с точки зрения логики – в частности, если рассматривать
В. В. Тишин 445
его как указание на обретение после принятия ислама правителем,
чеканившим монеты, верховным божеством (Тэ(н)гри) нового на-
именования (например, эпитета ¦ا��¡ر [’l-muḥarriq], букв. ‘сжигаю-
щий’). Однако этот вариант имеет сложности в объяснении фоне-
тического облика предполагаемого слова *ə̂jǝ-m, вокруг которого
строится вся интерпретация.
Так или иначе, все предлагаемые варианты согласуются с вы-
сказанной выше гипотезой о функциональном предназначении мо-
нет. В целом же, общая недостаточность данных и абсолютная ги-
потетичность прочтений, переводов и интерпретаций оставляют
широкое пространство для самых различных предположений, со-
поставлений и просто фантазий.
5
Состав знаков. Главный вопрос, который должен интересовать
любого члена научного сообщества, которому предлагается про-
чтение остававшихся нерасшифрованными ранее памятников – это
вопрос о «ключе»: каким образом были подобраны фонемные зна-
чения тех или иных знаков? Разумеется, если мы предполагаем
тюркоязычие данных текстов, мы будем ориентироваться на из-
вестные памятники древнетюркского рунического письма. Однако
полное отождествление с формами знаков этих текстов путем под-
бора видимых или мнимых аналогий, как правило, не приводит к
положительным результатам.
Поэтому определенное значение, на мой взгляд, имеет вторая
глава книги Г. Б. Бабаярова и А. В. Кубатина, посвященная обосно-
ванию палеографических сближений авторов [Бабаяр, Кубатин,
2016, s. 40–68 / с. 108–141]. Эрудиция авторов, привлекших как ис-
торические, так и филологические аргументы для своего прочте-
ния, не вызывает сомнений. Авторы хорошо знают основную лите-
ратуру и, произведя очень интересные наблюдения, выдвигают
оригинальные отождествления. Понятно, что все построения, осно-
ванные на мнимых сходствах форм знаков, могут показаться умо-
зрительными. Как уже отмечалось, все подобные построения нахо-
дятся целиком «в зависимости от целеполагания, эрудиции и фан-
тазии исследователя» [Тишин, Флёров, 2016, с. 294]. Тем более,
авторы озвучивают свою позицию, согласно которой «кубанское
“Хазарский альманах”. Том 15. Москва 2017 446
письмо имеет не местное происхождение» [Бабаяр, Кубатин, 2016,
s. 43 / с. 111–112].
Мне также импонирует идея о том, что системы древнетюркской
(если точно известно о тюркоязычности определенных памятников)
рунической письменности непременно должны находиться в гене-
тической связи друг с другом, восходя к какому-то первичному про-
тотипу [Тишин, Серегин, 2017, с. 190]. Но, к сожалению, мы пока не
можем сказать ничего определенного по поводу того, каким именно
образом были связаны даже, например, известные локальные сис-
темы письма древних тюрков (Монголия, Алтай, Тува и Хакасско-
Минусинская котловина, Таласская долина, Семиречье). Начать с
того, что мы не знаем, как и, главное, зачем (в кочевнической сре-
де!) возникло древнетюркское руническое письмо вообще. Поэтому
вопросы типа «кто на кого повлиял?» и «кто у кого и что заимство-
вал?», не говоря уже о том, «как?» и «когда?», являются дискусси-
онными6.
Ниже приводятся взятые мною за эталон несколько знаков па-
мятников орхоно-енисейского круга, учитываются также отождеств-
ления и комментарии предшественников, в частности Г. Б. Бабая-
рова и А. В. Кубатина, обобщивших значительный материал.
/a/, /e/ (~ */ä/ ~ */ẹ/): широкий неогубленный гласный [Бабаяр,
Кубатин, 2016, s. 49–51 / с. 118–120], ср. спорадически встречаю-
щийся в грекографичных дунайско-булгарских надписях знак ,
обозначающий /e/ [Бешевлиев, 1992, с. 135]. Возможно, в наших
6
Я не разделяю гипотезу, в разной степени поддерживаемую И. В. Корму-
шиным и И. Л. Кызласовым, согласно которой наличие в древнетюркских руниче-
ских памятниках различных ареалов определенного числа аллографов, имеющих
одинаковое фонемное значение, опосредовано эволюционным характером транс-
формации начертания форм знаков. Я полностью согласен с Д. Д. Васильевым,
писавшим, что в пользу всех этих построений свидетельствуют такие факторы, как
«неровная фактура каменной поверхности большинства памятников, любитель-
ский, а не профессиональный характер многих надписей и, наконец, то обстоя-
тельство, что орхонские памятники (рассматриваемые как основной графический
критерий) были выполнены резчиками-иностранцами. Специально приглашенны-
ми для такой работы, а следовательно, мало знакомыми с <местной. – Авт.>
письменной традицией». Действительно, метод сопоставлений графем по дета-
лям в этом случае не учитывает «многочисленные срывы руки, случайность инст-
румента, иногда совершенно необработанную поверхность» [Васильев, 1983,
с. 19–20], не говоря уже об индивидуальных особенностях писца [Tryjarski, 1997,
p. 373].
В. В. Тишин 447
надписях он означает также узкие аллофоны – например, в ауслау-
те (условно обозначаем эти случаи циркумфлексом). Характерно,
что последние в иных позициях, судя по всему, не отражаются на
письме. В тех же случаях, где подразумевается общетюркское со-
ответствие /e/ ~ /i/ и обозначение через закрытый /ẹ/, никакой знак
не выписывается. В связи с этим интересно чередование /e/ ~ /i/
в дунайско-булгарских текстах [Pritsak, 1955, S. 72; Бешевлиев,
1992, с. 61, 250–251], а также явление отпадения начального i-
[Бешевлиев, 1992, с. 63]. Нельзя также с уверенностью утверждать,
существовал ли также здесь узкий неогубленный задний /п/ или нет
[Pritsak, 1980, p. 89].
/o/, /u/, /ö/, /ü/ (u̯ǝ- ~ V-wǝ- ~ С-ǝw(-)?): огубленный гласный лю-
бого качества (ср.: [Бабаяр, Кубатин, 2016, s. 55–57 / с. 124–127]).
При такой интерпретации допустимо предположение, что здесь от-
сутствовало графическое различение не только между гласными
верхнего подъема и среднего подъема, но и между гласными зад-
него и переднего ряда. Это характерно для дунайско-булгарских
надписей греческим письмом [Бешевлиев, 1992, с. 61]. Возможно
также, что на месте долгих гласных здесь может быть полугласный
/u̯/, подразумевающий слоговое сочетание с невыписанным глас-
ным. Не подобного ли типа знак встречен в грекографичных дунай-
ско-булгарских надписях для обозначения слогов -εν и -ον(-) [Бе-
шевлиев, 1992, с. 45, 137]?
/b/: здесь принимается значение знака, установленное
Г.Б. Бабаяровым и А.В. Кубатиным [Бабаяр, Кубатин, 2016, S. 67 /
с. 139–140].
, , /č/: сравнение первой формы с древнетюркским /ič/ ~
/či/ предпринято Г. Бабяровым и А.В. Кубатиным [Бабаяр, Кубатин,
2016, S. 51 / с. 120–121]. В связи с отмеченной палатализацией
*d- > č- (ć-?) любопытно сопоставление с др.-тюрк. /d2/ [Васильев,
1983, с. 107, табл. 8].
/j/: шумный щелевой сонорный согласный [Бабаяр, Кубатин,
2016, s. 64 / с. 135–136], в том числе полугласный звук /i̯/ в составе
восходящего дифтонга, соответствующего пратюркскому долгому
гласному. О.А. Мудрак видит здесь узкий неогубленный гласный.
Интересно мнение О. Прицака о фонемном значении орхоно-ени-
сейского знака как слогового сочетания /ji/ [Pritsak, 1980, p. 88–
89].
“Хазарский альманах”. Том 15. Москва 2017 448
*/g/: значение предполагается по аналогии с памятниками
древнетюркского рунического письма азиатского ареала [Бабаяр,
Кубатин, 2016, s. 48–49 / с. 117–118]. Поскольку мы уже наблюда-
ем стяжение звонкого спиранта /g/ в соседстве с губным гласным,
можно предположить, что этот знак обозначал слоговое сочетание
/GI/ ~ /IG/, и даже /KI/ ~ /IK/. В отличие от следующего знака (см.
ниже), он никогда не встречается в абсолютном начале слова.
Для чувашского языка отмечается в период после IX в. процесс
нейтрализации противостояния по глухости и звонкости между /k/ и
/g/ [Сравнительно-историческая грамматика..., 2002, с. 703]. Судя
по имеющимся данным, в нашем случае ожидаемый /g/ стягивался
в сочетании с огубленным в абсолютном конце слова.
*/k/, /ki/ ~ /ik/?: значение предполагается также по аналогии с
древнетюрскими руническими памятниками Центральной Азии [Ба-
баяр, Кубатин, 2016, s. 46–48 / с. 115–117]. В этом плане следует
отметить случаи близкого написания графем /g/ и /k/ в древнетюрк-
ских рунических памятниках азиатского ареала [Васильев, 1983,
с. 52–53]. Также интересно указать на отсутствие графического раз-
личия между глухими и звонкими спирантами, что наблюдается
также в тюркских арабографичных системах письменности, напри-
мер – в караханидской традиции, а также между велярным и пала-
тальным рядом в волжско-булгарской эпиграфике, что более акту-
ально – волжско-булгарский язык знал лишь глухие варианты
[Erdal, 1993, S. 114–121].
/kü/ ~ /ük/: данное сопоставление основано исключительно на
внешних аналогиях [Бабаяр, Кубатин, 2016, s. 60 / с. 111–112].
Возможно, использование данного знака служит косвенным свиде-
тельством в пользу трактовки предыдущей графемы также как сло-
гового знака, содержащего, однако, неогубленный гласный. Если
мы исключаем графическое разделение знаков по рядности, то
здесь следует предполагать /Kw/ ~ /wK/.
, , , , /l/: также без различия в рядности, ср. др.-
тюрк. /l1/, /l2/.
/m/: гипотетическое сопоставление. В этом плане заслужива-
ет внимания предложенное М. Эрдалем толкование в качестве /m/
одного из знаков из надписи на серебряном сосуде с острова Му-
руйский: [Kubarev, 2014, p. 61–62], хотя эта надпись пока не
имеет надежного прочтения. Ср. также: , [Васильев, 1983,
В. В. Тишин 449
с. 124, 125, табл. 18, стк. 36, 41]. Возможно, здесь слоговый знак,
косвенно предполагающий существование отдельной звуковой
графемы [Тишин, Серегин, 2017, с. 187–188].
/n1/ (/n̊/?): знак находит формальное соответствие в памятни-
ках древнетюркской рунической письменности азиатского ареала,
хотя там его очертания имеют противоположное направление [Ба-
баяр, Кубатин, 2016, s. 65–66 / с. 137–138]. В восточноевропейских
памятниках, как отметил О. А. Мудрак, этот знак часто употребля-
ется в сочетании со знаком, для которого предполагается фонем-
ное значение губного гласного /Nw/ ~ /wN/. Заманчиво предположить
здесь обозначение слогового знака /Un/ (> */ǝ̊n/?).
, /n2/: ср. др.-тюрк. , , , , , /n2/, согласно блестя-
щей догадке Г. Б. Бабаярова и А. В. Кубатина [Бабаяр, Кубатин,
2016, s. 53–55 / с. 123–124].
Возможно, графическое различение данного и предыдущего
знаков никак не связано с фонетическими явлениями и обусловле-
но иными причинами функционального характера. Но, например,
предположить, что первый употреблялся с губными гласными, вто-
рой – с неогубленными, не позволяют случаи употребления второго
в монетах типа B и на Седьярском сосуде (см. ниже). Недостаток
материала пока ограничивает наши возможности.
, /r1/: зафиксирован как в велярном, так и палатальном ря-
ду; значение подобрано гипотетически.
, /r2/: ср. др.-тюрк. /r1/ [Васильев, 1983, с. 130, табл. 23],
венг. /r/ [Németh, 1971, p. 38, fig. 1, p. 47, fig. X]. Зафиксирован в
палатальном ряду, но, возможно, аллограф предыдущего знака.
/s2/: ср. др.-тюрк. (енис.). , , /ša/ [Васильев, 1983, с. 134,
табл. 25, стк. 23, 24, с. 136, табл. 26, стк. 22–24; Кызласов, 1994,
с. 117, 119, табл. XXXII; Бабаяр, Кубатин, 2016, s. 57–58 / с. 127–
129] – как ближайшая формальная аналогия.
/ś/ (< /ʒ́/): ср.: орх. /j1/ [Васильев, 1983, с. 112, табл. 11] и ин-
терпретацию подобного знака среди надьсентмиклошских как /š/
(фиксируется только в велярном ряду) [Németh, 1971, p. 49, 36]
(см.: [Бабаяр, Кубатин, 2016, s. 65 / с. 137]); вероятно, универсаль-
ное обозначение аффрикаты?
/š/: в свое время О. Прицак отметил: «древнетюркский знак š
(графически ~ ) есть не что иное, как форма l (= l2; графически
) с диакритическим штрихом (− или 丶).
“Хазарский альманах”. Том 15. Москва 2017 450
Как хорошо известно, тюркскому š в чувашском, монгольских и
тунгусских языках соответствует l. Исходя из графического разви-
тия > ( ), тюркский š должен восходить к l; аналогичный
вывод был сделан на основе другого материала сторонниками ал-
тайской языковой общности» [Pritsak, 1980, p. 85]7.
Несмотря на то, что мы имеем дело с иными формами графем,
для которых логично было бы предположить обратный порядок
трансформации, само это рассуждение заслуживает пристального
внимания.
/t1/: исключительно предположительное сопоставление.
/t2/: знак, встречающийся редко в надписях (см.: [Кызласов,
2012, с. 239]); вероятно, связан с предыдущим знаком. Можно до-
пустить графический вариант или, например, лигатуру. Ср. др.-тюрк.
/t2/. Употребление этого знака в предположительно читаемом
слове tǝGirǝm делает также соблазнительным его сопоставление с
зафиксированным у дунайских булгар так называемым знаком Тан-
гра |Y| [Степанов, 1999; Рашев, 2008, с. 243].
Как видно, никаких аргументов в пользу обоснования предло-
женной интерпретации для большей части знаков у нас нет, все
отождествления в высшей степени гипотетичны. Не представляет-
ся возможным адекватно объяснить вытекающий факт отсутствия
различий между звуками велярного и палатального рядов, если
только не рассматривать это как особенность системы письменно-
сти, но, по-видимому, не как особенность языка. Например, для чу-
вашского нарушение общетюркского сингармонизма относится к пе-
риоду рубежа XIII–XIV вв. [Сравнительно-историческая граммати-
ка..., 2002, с. 695; Сравнительно-историческая грамматика..., 2006,
с. 51]. Невозможно с какой-либо уверенностью говорить и о форме
письма – очень даже не исключено, что речь должна идти о слого-
вом письме, что соответственно требует некоторого корректирова-
ния в определении фонемных значений.
7
“….š sign (graphically ~ ) is nothing other than a from l (= l
2; graphically = )
with a diacritical stroke (− or 丶).
As is well known, the Turkic š corresponds to the Chuvash, Mongol, and Tunguz l.
Because of the graphic development > ( ), the Turkic š must have developed
from l; the same conclusion is drawn on other grounds by partisans of Altaic linguistic
unity”.
В. В. Тишин 451
6
Кроме рассмотренных выше источников, сюда можно добавить
надпись на Седьярском кувшине, сопоставимую с рассмотренными
легендами монет и по составу знаков и по их расположению [Кыз-
ласов, 2012, с. 234–236; Кулешов, 2009(1), с. 107–108; Кулешов,
2009(2), с. 5–8]. Тем не менее эта находка датируется исследова-
телями широким диапазоном – от VIII до XI вв. (см. [Кызласов, 1994,
с. 265–267; Нуриева, 2014, с. 222]).
Транслитерация: …ČGI: kn2A: GIn2Wn2A: klWn2:
Транскрипция (фонематическая): …Č(ə)iG: K(a)n2a: (e)Gi(i)n2ün2e:
K(e)lün2 (~ K(e)l(ə)w(ə)n):
Транскрипция (фонетическая): …čəG: kʌ̄n-a: ɛGin-ün-ɛ: kɛlü-n
(~ kɛlə̊w-ə̊n):
Перевод: ‘… для кана, для его плеча (?) доход (дань?)’
Комментарий:
…čəG: вероятно, какой-то именной аффикс (см.: [Левитская,
1976, с. 139, 142–143, 164–165]).
ɛGin-ün-ɛ: чув. ан пуççи ‘плечо’, др.-тюрк. ägin id. [Егоров, 1964,
с. 26; Севортян, 1974, с. 225–227; Федоров, 1996, т. 1, с. 42–43;
Clauson, 1972, p. 109; Сравнительно-историческая грамматика...,
2001, с. 239–240; Сравнительно-историческая грамматика..., 2006,
с. 41]; +In – древний чувашский аффикс принадлежности 3 л. ед. ч.
[Ашмарин, 1976, с. 55; Сравнительно-историческая грамматика...,
2002, с. 710]; +(n)A – показатель датива (для волжско-булгарских
эпитафий и чувашского языка – датив-аккузатив) [Erdal, 1993,
S. 94–95; Сравнительно-историческая грамматика..., 2002, с. 707].
Ввиду этого можно предположить фонетическую эволюцию для по-
казателя принадлежности для 3 л.: -ǝ < -i < *-in < *-ün, т.е. из исход-
ного огубленного варианта, в связи с одним из вариантов соответ-
ствующего местоимения *on < пратюрк. *ŏn или *ån [Сравнительно-
историческая грамматика..., 2002, с. 708].
kɛlü-n (~ kɛlə̊w-ə̊n): др.-тюрк. käl- ‘приходить’, чув. кил- ‘приходить’,
‘приезжать’, ‘прибывать’, килÿ ‘прихождение, приход; доход’ [Ашма-
рин, 1976, с. 63; Егоров, 1964, с. 112; Федоров, 1996, т. 1, с. 292–
293; Clauson, 1972, p. 715; Левитская, 1976, с. 163], +In – древний
“Хазарский альманах”. Том 15. Москва 2017 452
показатель 3 л. ед. ч. в исходном (?) варианте +Un. Ср. у П. М. Ме-
лиоранского kälünčä в трактовке ‘подарок за невесту’ [Мелиоран-
ский, 2010, с. 133].
7
По этой же методике может быть предложено прочтение надпи-
си на Билярском сосуде, несмотря на то что он относится к гораздо
более позднему времени – XI–XII вв. [Кызласов, 1990, с. 54, рис. 16:
2, с. 56–57; Кызласов, 1994, с. 29, 274–275; Кызласов, 1998, с. 11–
13, 18, рис. 3; Нуриева, 2014, с. 226–227].
Транслитерация: Wlbs2n1:
Транскрипция (фонематическая): ölb(ä)s2(ǝ)n1 (~ wǝlb(ä)s2(ǝ)n1?)
Транскрипция (фонетическая): öl-bɛ-sǝ̊n (~ u̯ǝl-bɛ-sǝ̊n)
Перевод: ‘да не умрет [он]!’
Комментарий
öl- (u̯ǝl-?): ср. чув. вил- ‘умирать’, ‘дохнуть’, волж.-булг. wel- ‘ster-
ben’ [Егоров, 1964, с. 53–54; Федоров, 1996, т. 1, с. 122; Erdal, 1993,
S. 67].
-bä-: аффикс отрицания, фонетический вариант -mA-, в такой
форме, однако, не характерный для чувашского языка. Предпола-
гается кыпчакское влияние, если это вообще надпись, выполнен-
ная на языке булгарской группы. Учитывая такой временной про-
межуток, что отделяет эту надпись от описанных выше, это пред-
положение допустимо. Сомнения подтверждает обозначение по-
следнего звука /n/ знаком, отличным от того, который ожидался бы,
исходя из прочтения легенды на дирхаме типа B (см. выше).
-sǝ̊n1: вариант аффикса повелительного наклонения 3 лица -sUn.
Как фонетические особенности (аффикс -bä-), так и различия в
графическом составе при обозначении фонем (ср. выше аффикс
-sǝn2), могут быть объяснены значительным хронологическим раз-
рывом, в течение которого имели место различные языковые и со-
циокультурные процессы. К тому же нахождение надписи на терри-
тории Волжской Булгарии еще не является аргументом в пользу
того, чтобы считать автора носителем булгарского диалекта.
В. В. Тишин 453
8
Предложенная выше интерпретация знаков, встречающихся на
надписях, которые могут быть соотнесены с волжскими булгарами,
и соответственно прочтение самих надписей отнюдь не предпола-
гают автоматическую возможность прочтения ряда других рунопо-
добных надписей с территории Восточной Европы. Идентификация
была предложена для достаточно ограниченной группы знаков, ко-
торой не исчерпывается весь графический фонд. Вместе с тем, как
уже отмечалось выше, нет никакой уверенности в том, что знаки,
относящиеся к надписям различных территориальных групп, даже
сопоставимые по внешним очертаниям, должны интерпретиро-
ваться одинаково. Даже если было бы иначе, и речь шла о единой
фонетико-графической системе, трудно было бы объяснить нали-
чие значительного числа иных знаков (например, в пространной
маяцкой надписи с индексом М 10), оригинальность начертаний ко-
торых с трудом позволяет рассматривать их как аллографы каких-
то знаков, известных в более простых формах.
В качестве примера может быть реализована заманчивая по-
пытка прочтения надписи на фляге из Новочеркасского музея, яв-
ляющейся случайной находкой (при строительстве в 1896 г. желез-
ной дороги Сальск – Царицын) и потому не имеющей конкретной
привязки к археологическому объекту [Кызласов, 1994, с. 248].
Транслитерация: šlr2śW. bWlr2śW. kj2lt1A:
Транскрипция (фонематическая): š(i)l(ǝ)r ś(ǝ)W. bWl(ǝ)r ś(ǝ)W.
K(i)j2lt1e
Транскрипция (фонетическая): šil-ǝr śǝ̂w. bol-ǝ̊r śǝ̂w. kə̂jl-tɛ
Перевод: ‘Наполняется вода, имеется вода в доме (или в се-
мье) / для дома (или для семьи)!’
Комментарий
šilǝr: ср. чув. шыç- ‘пухнуть, опухнуть, нарывать’, перен. ‘разжи-
реть’, др.-тюрк. šï̄š- ‘пухнуть, опухать, вздуваться’, но ср., по
Г. Й. Рамстедту, < пратюрк. *šil’- ‘anshwellen’, ср. монг. selkü- ‘to
swell up’; ср. также, согласно М. Рясянену, письм.-монг. sil ‘стекло,
стеклянная посуда’ [Doerfer, 1967, S. 328; Федотов, 1996, т. 2,
с. 467] (см. также: [Егоров, 1964, с. 341; Древнетюркский словарь,
“Хазарский альманах”. Том 15. Москва 2017 454
1969, с. 524; Clauson, 1972, p. 857, 868; Doerfer, 1967, S. 328–330].
Л. С. Левитская отмечает, что «в чувашском языке l выступает на
месте š в словах без долгого гласного… И наоборот, слова с пер-
вичным долгим имеют ś < š» [Левитская, 2014, с. 144]. Этимология
в целом дискуссионна [Левитская, 1976, с. 144, 211; Сравнитель-
но-историческая грамматика..., 2002, с. 31; Сравнительно-истори-
ческая грамматика..., 2006, с. 193; Starostin, Dybo, Mudrak, 2003,
pt. I, p. 429]. Вероятно, следует подыскать более удачный вариант.
Ср., например, чув. шăл- ‘мести, подметать’; ‘вытирать, стереть, об-
тирать, утираться’; ‘замазывать’; ‘заметать (о снеге)’; ‘гладить
(напр., по головке)’; ‘приглаживать’ и др.; общетюрк. *sïl- (*sï̄l-?) /
*sil- ‘тереть, стирать, вытирать, чистить’ [Егоров, 1964, с. 333; Фе-
дотов, 1996, т. 2, с. 440–441; Этимологический словарь…, 2003,
с. 258–259, 398, 399].
В данном случае наличествует показатель -Ur (~ -Ar) – аффикс
причастия аориста [Левитская, 1976, с. 64, 65; Erdal, 1993, S. 70,
90] (см. также: [Róna-Tas, 1985, 243–244. o.]). На прорисовке, сде-
ланной И. Л. Кызласовым (опубликовано под индексом Д 7), форма
этого знака идентична тому, что выше мы условно определили как
/r2/. Вместе с тем А. М. Щербак дает более точную прорисовку и
отмечает более сложную форму этого знака , читая его как /j2/
[Щербак, 1954, с. 274, 278; Щербак, 1959, с. 386] (см. также: [Né-
meth, 1971, p. 44, fig. V]), Э. Трыярский считает его возможной лига-
турой, находя соответствия в руноподобных надписях Хумаринско-
го городища и знаках из Крушево (Македония) [Tryjarski, 1999,
p. 266].
śǝ̂w (śiw?): чув. шыв / шывă / шăв / шу / шĕв ‘вода, река’, кубан.-булг.
*šïw ‘water’, волж.-булг. šïv id., < пратюрк. *sïv id., ср. др-тюрк. śuv id.,
с выписанным палатализованным инициальным (надпись Тоньюку-
ка, стела из Могойн Шинэ Усу) [Егоров, 1964, с. 340; Róna-Tas,
1976, p. 166–167, 184; Федоров, 1996, т. 2, с. 465–466; Erdal,
1991(2), vol. I, p. 177; Erdal, 1993, S. 128–129; Erdal, 2007, p. 91–92;
Сравнительно-историческая грамматика..., 2001, с. 87; Сравни-
тельно-историческая грамматика..., 2006, с. 57, 193, 222, 386; Эти-
мологический словарь…, 2003, с. 348–349; Дыбо, 2007, с. 61; Ле-
витская, 2014, с. 74, 134].
kə̂jl-tɛ (kijl-tɛ?): ср. чув. kil ‘жилище (дом), двор, подворье’
[Czeglédy, 1953, 175–178. o.; Егоров, 1964, с. 112; Федотов, 1996,
В. В. Тишин 455
т. 1, с. 291–292; Starostin, Dybo, Mudrak, 2003, pt. I, p. 571; Левит-
ская, 2014, с. 101], хотя эти сопоставления имеют определенные
сложности (см.: [Németh, 1991, 170. o.; Golden, 1980, p. 241–242;
Golden, 2005, p. 209; Erdal, 2007, p. 85–86]); согласно О. А. Мудраку,
др.-чув. (до IX в. н.э.) *küjl(ü) > ран. ср.-чув. (IX–XIII вв.) *kü̂jl(ü)
‘дом’, при фактическом неразличении в нисходящих дифтонгах
с -j- узких огубленных и неогубленных гласных, предполагая после-
дующее развитие ран. ср.-чув. *-ü̂j- > позд. ср.-чув. (с XIII в.) /перед
согласным/ *-ü̂i̯- > *-i̯ü̂- > н.-чув. (с XIV–XV вв.) *-i̯i- > *-i- [Сравни-
тельно-историческая грамматика..., 2002, с. 683, 685, 687].
В этом случае также следует отметить соотнесение знака с
«рунических дирхамов», предполагая, что речь идет об аллогра-
фах. Это также может служить косвенным свидетельством в пользу
существования дифтонгов в некоторых булгарских диалектах уже в
довольно ранний исторический период. Вероятно также, что здесь
графическое обозначение узкого неогубленного гласного может
иметь функциональное значение, чтобы четче обозначить произ-
водящую основу. Ср. также идентификацию типологически близко-
го знака на баклажках из Новочеркасского музея и маяцких надпи-
сей как узкого неогубленного гласного при интерпретации как
/k/, а как /b/ [Щербак, 1954, с. 273, 274–275, 276, 277–278], в по-
следнем случае, как и у Д. Немета для надьсентмиклошских надпи-
сей [Németh, 1932, 21, 22. o.; Németh, 1971, p. 35], а затем у А. Рона-
Таш для Сарвашской надписи [Róna-Tas, 1985, 241. o., X. Tábla,
242. o., XI. Tábla, 244. o., XII. Tábla].
Слово снабжено показателем местного падежа +dA, который,
вероятно, по аналогии с енисейскими памятниками может иметь
функции обозначения аблятива [Кормушин, 2008, с. 189, 190]. Ме-
стный падеж, представленный здесь в оглушенной форме +tA, мо-
жет иметь значение локативного определения или обстоятельства
места действия [Кормушин, 2008, с. 188–191]. В этом случае знак
представляется как один из аллографов знака, обозначающего
фонему /t/ (см. выше).
Заманчиво сопоставление с чув. килӗ / кил ‘ступа’, кäли ‘пест ступ-
ки’, як. кэлии ‘ступа’, венг. kölyű (1443: kelev; 1488: killev; külű; külyű)
< др.-чув. *keläγ, *kiläγ, и др.; < *келиғ < *кегилиғ < *кег- *‘толочь’
[Егоров, 1964, с. 112; Ligeti, 1986, 291. o.; Федоров, 1996, т. 1,
с. 293; Этимологический словарь…, 1997, с. 33–34; Левитская,
“Хазарский альманах”. Том 15. Москва 2017 456
2014, с. 103]. Если какие-то фонетические изменения можно попы-
таться с известной долей вероятности объяснить (если читать, на-
пример, также *kɛjl-tɛ), то трудно соотнести основное семантиче-
ское орудийное значение с предметом нанесения – флягой.
* * *
Автор данной работы не стремился к разработке новой методи-
ки прочтения руноподобных надписей с территории Восточной Ев-
ропы, в первую очередь, желая продемонстрировать возможность
поиска ключа для истолкования встречающихся в них знаков имен-
но на тюркской основе. Вместе с тем, хотелось бы вновь обратить
внимание и на все сложности, которые влекут за собой подобные
попытки. Кроме того, что сама интерпретация знаков имеет гипоте-
тический характер, предполагаемые лексемы и, в частности, фоне-
тический облик морфем, получающихся в результате этой интер-
претации, в ряде случаев требуют специального лингвистического
обоснования. Это, в свою очередь, представляется затруднитель-
ным ввиду отсутствия достаточных данных о языках булгарской
группы в соответствующий исторический период, почему приходит-
ся опираться лишь на общетюркские соответствия и реконструкции,
сделанные на основе привлечения чувашского материала. При
этом мы не можем быть уверены даже в правильности этих рекон-
струкций.
О. А. Мудрак, игнорируя контекст обнаружения надписей и, та-
ким образом, заочно исключая контекст их бытования в той куль-
турной среде, в которой они были созданы, опирается именно на
«данные исторической фонетики». Учитывая, что «данные истори-
ческой фонетики» – это всегда плод реконструкции отдельного ис-
следователя или группы исследователей, неизбежное столкнове-
ние со случаями, несоответствующими этим построениям, вынуж-
дает прибегать к их объяснению через гипотезы о явлениях и про-
цессах, допустимых с точки зрения сложившейся в голове исследо-
вателя схемы, вроде спорадических случаев или проявлении диа-
лектных особенностей, либо предполагать влияние иной языковой
среды и т.д. Такого рода допущения всегда требуют оговорки –
«возможно», «вероятно», – потому что в этих случаях мы ничего не
знаем об этих предполагаемых диалектах, как не имеем достовер-
ных данных об особенностях языковых сообществ, гипотетически
В. В. Тишин 457
взаимодействовавших в рассматриваемом историческом простран-
стве.
В связи со всем выше изложенным представляется уместным
привести пространное высказывание М. Эрдаля, рассуждавшего о
методических проблемах определения языковой принадлежности
хазар: «Не слишком вероятно, что на данном этапе появятся новые
источники на арабском, греческом, сирийском, персидском, иврите
или кавказском языках, упоминающие неизвестные элементы ха-
зарского языка. Кажется, что сейчас значительный прогресс может
быть достигнут только в том случае, если удастся обнаружить ка-
кую-либо длинную двуязычную надпись на хазарском языке или,
возможно, новую хазарскую надпись, в которой будет достаточно
восточно-тюркских рунических знаков, чтобы она была понимае-
мой. Некоторое множество известных надписей представляют собой
строчки непонятных на сегодняшний день знаков, относительно ко-
торых мы даже не знаем, составляют ли они сингармонические со-
четания (как многие восточно-тюркские руноподобные шрифты); ни
одна из попыток их дешифровки не кажется безупречной» [Erdal,
2007, p. 76]8.
Абстрагируясь от проблемы хазарского языка и вопросов иден-
тификации памятников, хотелось бы лишь отметить, что это выска-
зывание, в сущности, можно перенести на все памятники рунопо-
добной письменности восточноевропейского ареала. Мы должны
либо надеяться на обнаружение какой-нибудь билингвы, либо
ждать, что на долю кого-то из исследователей выпадет великая
удача, и его кропотливые изыскания заслуженно увенчаются воз-
можностью предложить хотя бы для какой-то группы памятников
интерпретацию знаков и на ее основе – варианты прочтения ряда
надписей. Хорошо бы при этом, чтобы они не натыкались на слож-
ности лингвистического и экстралингвистического характера или,
8
“It should not be too likely that new Arabic, Greek, Syriac, Persian, Hebrew or
Caucasian sources mentioning unknown Khazar language elements turn up at this
stage. It now seems that significant progress can be achieved only if some lengthy bilin-
gual inscription in the Khazar language can be discovered, or perhaps a new Khazar
inscription which has enough Eastern Turkic runiform characters to be intelligible. The
dozens of known inscriptions are strings of at present unintelligible signs, concerning
which we do not even know whether they fall into synharmonic sets (as most of the
Eastern Turkic runiform script does); none of the attempts at deciphering them seem
compelling”.
“Хазарский альманах”. Том 15. Москва 2017 458
по крайней мере, сложности эти не были бы настолько серьезны,
чтобы рассматривать попытки преодолеть их как натяжки и допу-
щения.
Литература
Аксёнов В. С. Новые материалы по вопросу освоения населением Хаза-
рии бассейна Северского Донца // Хазарский альманах. Т. 12. Киев–
Харьков, 2014.
Аманжолов А. С. Глагольное управление в языке древнетюркских памят-
ников // Аманжолов А. С. Опыт изучения тюркских языков. Астана, 2012.
Ашмарин Н. И. Заметки по грамматике чувашского языка // Чувашский
язык. Чебоксары, 1976
Ашмарин Н. И. Чăваш сăмахĕсен кĕнеки / Словарь чувашского языка.
Т. 1–2. А. Чебоксары, 1994.
Ашмарин Н. И. Чăваш сăмахĕсен кĕнеки / Словарь чувашского языка.
Вып. XII. З. Чебоксары, 1937.
Ашмарин Н. И. Чăваш сăмахĕсен кĕнеки / Словарь чувашского языка.
Вып. XVII. Х–Ш и послесловие Н. А. Резюкова. Чебоксары, 1959.
Бабаяр Г., Кубатин А. Монеты Северного Кавказа с древнетюркскими
надписями. Астана, 2016.
Баяр Д., Мөнхтула Р., Хүрэлсүx C. Олон нуурын хөндийн дурсгал // Шинж-
лэх ухааны академийн мэдээ. 2008. № 2.
Бешевлиев В. Първобългарски надписи. Второ преработено и допълнено
издание. София, 1992.
Быков А .А. Из истории денежного обращения в Хазарии в VIII и IX вв. //
Восточные источники по истории народов Юго-Восточной и Централь-
ной Европы / Под ред. А. Е. Тверитиновой. Т. III. М., 1974.
Валиева М. Р. Пратюркская инициальная фонема [й] и ее булгарские реф-
лексы в говорах башкирского языка // Вестник Башкирского государст-
венного университета. 2015. Т. 20. № 2.
Валиева М. Р. Проблема булгарского влияния на развитие башкирского
языка: автореф. дис. ... канд. филол. наук: 10.02.02. Уфа, 2016.
Васильев Д. Д. Графический фонд памятников тюркской рунической пись-
менности Азиатского ареала (опыт систематизации). М., 1983.
Гаджиева Н. З., Серебренников Б. А. Сравнительно-историческая грамма-
тика тюркских языков. Синтаксис. Изд. 2-е испр. и доп. М., 1986.
Древнетюркский словарь / Под ред. В. М. Наделяева, Д. М. Насилова,
Э. Р. Тенишева, А. М. Щербака. Л., 1969.
Дыбо А. В. Лингвистические контакты ранних тюрков. Лексический фонд.
Пратюркский период. М., 2007.
Егоров В. Г. Этимологический словарь чувашского языка. Чебоксары, 1964.
В. В. Тишин 459
Кляшторный С. Г. Памятники древнетюркской письменности и этнокуль-
турная история Центральной Азии. СПб., 2006.
Кокорина Н. А. Об одной группе знаков на керамике Волжской Булгарии //
Ранние булгары в Восточной Европе / Отв. ред. А. Х. Халиков. Казань,
1989.
Кононов А. Н. Грамматика языка тюркских рунических памятников VII–
IX вв. Л., 1980.
Кормушин И.В. Тюркские енисейские эпитафии: грамматика, текстология.
М., 2008.
Кулешов Вяч. С. «Рунический дирхам» из Козьянковского клада // Acta
Аrchaeologica Albaruthenica. Vol. 5 / Уклад. М.А. Плавінскі, В.М. Сідаро-
віч. Мінск, 2009(1).
Кулешов Вяч. С. «Рунический дирхам»: новый источник для истории ха-
зарской геральдики? (Семинар «Геральдика – вспомогательная исто-
рическая дисциплина». Май, 2009). СПб., 2009(2).
Кулешов Вяч. С., Еремеев И. И. Глазуновский клад куфических монет
IX в. // Древности Полоцкой земли в историческом изучении Восточно-
Балтийского региона (очерки средневековой археологии и истории
Псковско-Белорусского Подвиня). СПб., 2015.
Кызласов И. Л. Монеты с тюркоязычными енисейскими надписями (К во-
просу о денежном обращении в древнехакасском государстве) // Ну-
мизматика и эпиграфика. Вып. XIV / [Отв. ред. Д. Б. Шелов]. М., 1983.
Кызласов И. Л. Древнетюркская руническая письменность Евразии (опыт
палеографического анализа). М., 1990.
Кызласов И. Л. Рунические письменности евразийских степей. М., 1994.
Кызласов И. Л. Руническая эпиграфика древних болгар // Татарская ар-
хеология. 2000. № 1–2(6–7).
Кызласов И. Л. Серебряные монеты с легендами кубанского рунического
письма // Проблемы археологии Кавказа. Вып. 1. М., 2012.
Левитская Л. С. Историческая морфология чувашского языка. М., 1976.
Левитская Л. С. Историческая фонетика чувашского языка / Науч. ред. и
авт. предисл. и примеч. П. Я. Яковлев. Чебоксары, 2014.
Лурье П. Б. Счастливый правитель, царь Пенджикента Чегин Чур Билгä //
Центральная Азия от Ахеменидов до Тимуридов: археология, история,
этнология, культура. Мат-лы междунар. научн. конф., посвящ. 100-летию
со дня рождения Александра Марковича Беленицкого, Санкт-Петер-
бург, 2–5 ноября 2004 г. СПб., 2005.
Мелиоранский П. М. Два серебрянных сосуда с енисейскими надписями //
Российская тюркология. 2010. № 1.
Мудрак О. А. Чтения «хазарских дирхемов», написанные восточноевропей-
ской руникой // Восточная Европа в древности и средневековье. Пись-
“Хазарский альманах”. Том 15. Москва 2017 460
менность как государственный элемент инфраструктуры. XXVIII Чтения
памяти чл.-корр. АН СССР В. Т. Пашуто. Москва, 20–22 апреля 2016 г.:
Материалы конференции. М., 2016.
Нуриева Ф. Ш. Поволжские рунические памятники: варианты прочтения //
Ученые записки Таврического национального университета им. В. И. Вер-
надского Сер.: «Филология. Социальные коммуникации». 2014. Т. 27(66).
№ 3.
Осава Т., Сүзүки К., Лхүндэв Г. Заамарын шороон довоос олдсон мөнгөн
сав дээрх руни бичээс // Археологийн судлал. T. XXХ. Fasc. 8. 2011.
Рашев Р. Българската езическа култура VII–IX век. София, 2008.
Руденко К. А. Элита Волжской Булгарии (X – начало XIII в.): между Восто-
ком и Западом (постановка проблемы) // Элита в истории древних и сред-
невековых народов Евразии: колл. монография / Отв. ред. П. К. Дашков-
ский. Барнаул, 2015.
Севортян Э. В. Этимологический словарь тюркских языков (Общетюрк-
ские и межтюркские основы на гласные). М., 1974.
Севортян Э. В. Этимологический словарь тюркских языков. Общетюрк-
ские и межтюркские основы на букву «В», «Г» и «Д». М., 1980.
Севортян Э. В., Левитская Л. С. Этимологический словарь тюркских язы-
ков: Общетюркские и межтюркские основы на буквы «Җ», «Ж», «Й». М.,
1989.
Сравнительно-историческая грамматика тюркских языков. Фонетика / Отв.
ред. Э. Р. Тенишев. М., 1984.
Сравнительно-историческая грамматика тюркских языков. Морфология /
Отв. ред. Э. Р. Тенишев [и др.]. М., 1988.
Сравнительно-историческая грамматика тюркских языков. Лексика / Отв.
ред. Э. Р. Тенишев. М., 2001.
Сравнительно-историческая грамматика тюркских языков. Региональные
реконструкции / Отв. ред. Э. Р. Тенишев [и др.]. М., 2002.
Сравнительно-историческая грамматика тюркских языков. Пратюркский
язык-основа. Картина мира пратюркского этноса по данным языка /
Отв. ред. Э. Р. Тенишев, А. В. Дыбо. М., 2006.
Степанов Цв. «Ипсилон с двумя пиками» (|Y|) и его значения (к символи-
ке в раннесредневековой Болгарии) // Bulgarian Historical Review. 1999.
№ 3–4.
Тишин В. В., Серегин Н. Н. К вопросу о методике прочтения редких знаков
некоторых рунических надписей Центральной Азии (по материалам
комплекса Бийрэг в Монгольском Алтае) // Вестник СПбГУ. Сер.: Восто-
коведение и африканистика. Т. 9. Вып. 2. 2017.
Тишин В. В., Флёров В. С. Псевдовизантийская надпись «ΥΣ» из Маяцкой
крепости, Хазарский каганат // Восточная Европа в древности и сред-
невековье. Письменность как государственный элемент инфраструкту-
В. В. Тишин 461
ры. XXVIII Чтения памяти чл.-корр. АН СССР В.Т. Пашуто. Москва, 20–
22 апреля 2016 г.: Материалы конференции. М., 2016.
Федотов М .Р. Этимологический словарь чувашского языка: в 2-х т. Т. I.
А–Р. Т. II. С–Я. Чебоксары, 1996.
Хакимзянов Ф. С. Эпиграфические памятники Волжской Булгарии и их
язык. М., 1987.
Хисамова Ф. М. История щелевых согласных ч (ç) и җ (ʒ) в татарском язы-
ке // Turkoloji Üzerine Arastirmalar. Sayı 1. 2012.
Щербак А. М. Несколько слов о приемах чтения рунических надписей,
найденных на Дону // Советская археология. Вып. XIХ. М., 1954.
Щербак А. М. Знаки на керамике и кирпичах из Саркела – Белой Вежи
(К вопросу. о языке и письменности печенегов) // Труды Волго-Донской
археологической экспедиции / Отв. ред. М. И. Артамонов. Т. II. М.–Л.,
1959.
Щербак А. М. Очерки по сравнительной фонетике тюркских языков. Л.,
1970.
Этимологический словарь тюркских языков. Общетюркские и межтюркские
лексические основы на буквы «К» (~«Г») и «Қ» (~«�» ~«К»). Вып. 1 /
Отв. ред. Г. Ф. Благова. М., 1997.
Этимологический словарь тюркских языков: Общетюркские и межтюркские
лексические основы на букву «Л», «М», «Н», «П», «С» / Отв. ред.
А. В. Дыбо. М., 2003.
Alyılmaz C. Karı Çor Tigin Yazıtı // TEKE: Uluslararası Türkçe Edebiyat Kültür
Eğitim Dergisi. Sayı 2/2. 2013.
Aydın E., Ariz E. Xi’an Yazıtı Üzerinde Yeni Okuma ve Anlamlandırmalar //
Bilig. Türk Dünyası Sosyal Bilimler Dergisi. Sayı 71. 2014.
Babayar G. Köktürk Kağanlığı Sikkeleri Kataloğu / The Catalogue of the Coins
of Turkic Qaghanate. Ankara, 2007.
Blažek V. Numerals: comparative-etymological analyses of numeral systems
and their implications: (Saharan, Nubian, Egyptian, Berber, Kartvelian,
Uralic, Altaic and Indo-European languages). Brno, 1999.
Clauson G. An Etymological Dictionary of Pre-Thirteenth-Century Turkish. Ox-
ford, 1972.
Czeglédy K. A kazár kil ~ kel eredete // Magyar Nyelv. LXXXVIII. évf. 1953.
Doerfer G. Türkische und mongolische Elemente im Neupersischen unter be-
sonderer Berücksichtigung älterer neupersischer Geschichtsquellen vor al-
lem der Mongolen- und Timuridenzeit. Bd. III. Türkische Elemente im Neu-
persischen. Wiesbaden, 1967.
Erdal M. The Turkic Nagy-Szent-Miklós Inscription in Greek Letters // Acta Ori-
entalia Academiae Scientiarum Hungaricae. T. XLII. Fasc. 2–3. 1988.
Erdal M. Ein unbemerkter chasarischer Eigenname // Türk Dilleri Araştırmaları.
[Cilt 1]. 1991(1).
“Хазарский альманах”. Том 15. Москва 2017 462
Erdal M. Old Turkic Word Formation: A Functional Approach to the Lexicon.
Vol. I–II. Wiesbaben, 1991(2).
Erdal M. Die Sprache der wolgabolgarischen Inschriften. Wiesbaden, 1993.
Erdal M. A Grammar of Old Turkic. Leiden; Boston, 2004.
Erdal M. The Khazar Language // The World of the Khazars. New Perspec-
tives. Selected Papers from the Jerusalem 1999 International Khazar Collo-
quium hosted by the Ben Zvi Institute / Ed. by P. B. Golden, H. Ben-
Shammai, A. Róna-Tas. Leiden; Boston, 2007.
Ermers R. Arabic Grammars of Turkic: the Arabic Linguistic Model Applied to
Foreign Languages & Translation of ʼAbū Ḥayyān al-ʼAndalusī's Kitāb al-
ʼIdrāk li-lisān al-ʼAtrāk. Leiden; Boston, 1999.
Golden P. B. Khazar Studies: An Historico-Philological Inquiry into the Origins
of the Khazars. Vol. 1. Budapest, 1980.
Golden P. B. An Introduction to the History of the Turkic Peoples: Ethnogenesis
and State-Formation in Medieval and Early Modern Eurasia and the Middle
East. Wiesbaden, 1992.
Golden P. B. Khazarica: on some Khazar terms // Turkic Languages. Vol. 9.
№ 2. 2005.
Korkmaz Z. Eski Anadolu Türkçesindeki -van/-ven, -vuz/-vüz Kişi ve Bildirme
Eklerinin Anadolu Ağızlarındaki Kalıntıları // Türk Dili Araştırmaları Yıllığı
Belleten 1964. Ankara, 1965.
Kovalev R. K. What Does Historical Numismatics Suggest About the Monetary
History of Khazaria in the Ninth Century? – Question Revisited // Archivum
Eurasiae Medii Aevi. T. 13. 2004.
Kovalev R .K. Creating ‘Khazar Identity’ Through Coins – The ‘Special Issue’
Dirhams of 837/38 // East Central and Eastern Europe in the Early Middle
Ages / Ed. by Florin Curta. Ann Arbor, 2005.
Kovalev R. K. What Do ‘Official’ Volga Bulġār Coins Suggest about themPoliti-
cal History of the Middle Volga Region during the Second Half of the 10th
Century? // Central Eurasia in the Middle Ages: Studies in Honor of Peter
B. Golden / Ed. by O. Karatay and I. Zimonyi. Wiesbaden, 2016.
Kristó Gy. Keán, Szent István király ellenfele // Acta Historica. T. XCVIII. Acta
Universitatis Szegediensis de Attila József nominatae. 1993.
Kubarev G.V. A Runic Inscription on a Silver Vessel from the Bratsk Reser-
voir // Interpreting Runic sources and the Altay corpus / Ed. by I. Nevskaya,
M. Erdal. Berlin, 2014.
Ligeti L. A Magyar nyelv török kapcsolatai a honfoglalás előtt és az Árpád-
korban. Budapest, 1986.
Lin Ying. Western Turks and Byzantine gold coins found in China // Transoxiana.
2003. № 6 // http://www.transoxiana.org/0106/lin-ying_turks_solidus.htm
Lin Ying. Sogdians and the Imitations of Byzantine Gold Coins Unearthed from
the Heartland of China // Ērān ud Anērān: Studies Presented to Boris Il’ič
В. В. Тишин 463
Maršak on the Occasion of his 70th Birthday / Ed. by M. Compareti,
P. Raffetta, G. Scarcia. Venezia, 2006.
[Lowick N. M.] Early ‘Abbāsid Coinage: A Type Corpus, 132–218 H /AD 750–
833: a Posthumous Work by Nicolas Lowick / Ed. by E. Savage. London,
1999.
Lurje P. B. Personal Names in Sogdian Texts in Iranische Onomastik / Ira-
nisches Personennamenbuch. Bd. II.: Mitteliranische Personennamen.
Fasz. 8. Wien, 2010.
Menges K. H. Altaic Elements in the Proto-Bulgarian Inscriptions // Byzantion.
T. XXI. 1951.
Moravcsik Gy. Byzantinoturcica. 3. unveränderte Auflage. Bd. II. Sprachreste
der Turkvolker in den Byzantinischen Quellen. Leiden, 1983
Németh Gy. A nagyszentmiklósi kincs feliratai // A Magyar Nyelvtudományi
Társaság Kiadványai. 30. sz. 1932.
Németh Gy. The Runiform Inscriptions from Nagy-Szent-Miklós and the Runi-
form Scripts of Eastern Europe // Acta Linguistica Academiae Scientiarum
Hungaricae. T. XXI. Fasc. 1–2. 1971.
Németh Gy. A honfoglaló Magyarság kialakulása / Közzéteszi B. Árpád. Máso-
dik, bővített és átdolgozott kiadás. Budapest, 1991.
Pritsak O. Die bulgarische Fürstenliste und die Sprache der Protobulgaren.
Wiesbaden, 1955.
Pritsak O. Turkology and the Comparative Study of Altaic Languages. The Sys-
tem of the Old Turkic Runic Script // Journal of Turkish Studies. Vol. 4. 1980.
Róna-Tas A. A Volga Bulgarian Inscription from 1307 // Acta Orientalia Acade-
miae Scientiarum Hungaricae. T. XXX. Fasc. 2. 1976.
Róna-Tas A. A szarvasi tűtartó felirata // Nyelvtudományi közlemények. 87. köt.
1. sz. 1985.
Rybatzki V. Die Toñuquq-Inschrift. Szeged, 1997.
Rybatzki V. Die Personennamen und Titel der Mittelmongolischen Dokumente
Eine lexikalische Untersuchung. Helsinki, 2006.
Rybatzki V., Wu Kuosheng. An Old Turkic Epitaph in Runic Script from Xi’an
(China). The Epitaph of Qarï çor tegin // Zeitschrift der Deutschen Morgen-
ländischen Gesellschaft. Bd. 164. H. 1. 2014.
Sándor K. A székely rovásírás átvételének lehetséges útjai // Rovásírás a Kár-
pát-medencében / Szerk. K. Sándor. Szeged, 1992
Sándor K. A székely írás eredetéről dióhéjban // Magyar Tudomány. 175. évf.
5. szám. 2014.
Starostin S. A., Dybo A. V., Mudrak O. A. An Etymological Dictionary of Altaic
Languages. Pt. I. A–K. Leiden–Boston, 2003(1).
Starostin S. A., Dybo A. V., Mudrak O. A. An Etymological Dictionary of Altaic
Languages. Pt. II. L–Z. Leiden–Boston, 2003(2).
“Хазарский альманах”. Том 15. Москва 2017 464
Stepanov Ts. The Bulgar title KANAΣYBIГI: Reconstructing the Notions of Di-
vine Kingship in Bulgaria, AD 822–836 // Early Medieval Europe. Vol. 10.
No. 1. 2001.
Şirin User H. Köktürk ve Ötüken Uygur Kağanlığı Yazıtları. Söz Varlığı İncele-
mesi. Konya, 2009.
Şirin User H. Byzantinoturcica’da Kayıtlı İslam Öncesi Türkçe Unvanlar Hak-
kında // XV. Türk Tarih Kongresi: 11–15 Eylül 2006, Ankara: Kongreye
Sunulan Bildiriler / Ed. Y. Halaçoğlu. 3. Cilt. Selçuklu Devleti ve Beylikler
Dönemi Tarihi. Ankara, 2010.
Tekin T. Tuna Bulgarları ve Dilleri. Ankara, 1987.
Tryjarski E. The Unity or Multiplicity of Runic Scripts: An Account of the Attempt
to Isolate a South Yenisei Alphabet // Studia Uralo-Altaica. Vol. 39. 1997.
Tryjarski E. Some Novelties of the Runica Bulgarica // Studia Orientalia.
Vol. 87. 1999.
Yavuzarslan P. Türk Dilinin Tarihi Söz Varlığından Örnekler II. (eyermek<éḏer-
mek) // Ankara Üniversitesi Dil ve Tarih-Coğrafya Fakültesi Türkoloji Dergisi.
Cilt 17. Sayı 1. 2010.
Zeki Validi Togan A. Ibn Faḏlān’s Reisebericht. Leipzig, 1939.
В. В. Тишин
К методике прочтения памятников
рунической письменности восточноевропейского ареала
(на примере легенд серебряных дирхамов
с руноподобными знаками)
Резюме
Статья посвящена критике попытки прочтения проф. О. А. Мудраком
памятников восточноевропейской руноподобной письменности. Автор
сконцентрировал свое внимание на экстралингвистической стороне кон-
таргументации предлагаемого О. А. Мудраком метода, а также на приме-
ре серебряных дирхамов с руноподобными знаками и еще нескольких
надписей он попытался показать возможность прочтения текстов, которые
могут быть объединены в определенные группы на основе материалов
тюркских языков булгарской группы.
К л ю ч е в ы е с л о в а : памятники древнетюркской рунической пись-
менности, восточноевропейская руническая письменность, монетные ле-
генды, булгары, хазары, чувашский язык.
В. В. Тишин 465
V. V. Tishin
On the Methodical Ways of the Reading
of Runiform Writing Monuments of Eastern Europe Area
(Based on the Monetary Legends of Silver Dirhams
in Runiform Signs)
Summary
The article is dedicated to the critical approach on attempts of Prof.
O. A. Mudrak to read the monuments of Eastern European runiform writing.
The author has concentrated his attention on the extra-linguistic side of the
counterargument on Prof. O. A. Mudrak method, and, based on the material of
silver dirhams with runiform signs and several inscriptions, he also tried to
show the possibility of reading the texts – that could be arranged on the certain
groups – using the data of the Turkic languages of the Bulgar (= Oghur, Chu-
vash) group.
K e y w o r d s : old Turkic runic writing monuments, Eastern European runi-
form writing, coin legends, Bulgars, Khazars, Chuvash language.
|