Художественная специфика русской «миддл-литературы» (на материале прозы 2000-х гг.)
Gespeichert in:
| Veröffentlicht in: | Русская литература. Исследования |
|---|---|
| Datum: | 2008 |
| 1. Verfasser: | |
| Format: | Artikel |
| Sprache: | Russisch |
| Veröffentlicht: |
Інститут літератури ім. Т.Г. Шевченка НАН України
2008
|
| Schlagworte: | |
| Online Zugang: | https://nasplib.isofts.kiev.ua/handle/123456789/30992 |
| Tags: |
Tag hinzufügen
Keine Tags, Fügen Sie den ersten Tag hinzu!
|
| Назва журналу: | Digital Library of Periodicals of National Academy of Sciences of Ukraine |
| Zitieren: | Художественная специфика русской «миддл-литературы» (на материале прозы 2000-х гг.) / А.Ю. Мережинская // Русская литература. Исследования: Сб. науч. тр. — 2008. — Вип. XII. — рос. |
Institution
Digital Library of Periodicals of National Academy of Sciences of Ukraine| _version_ | 1859613024510279680 |
|---|---|
| author | Мережинская, А.Ю. |
| author_facet | Мережинская, А.Ю. |
| citation_txt | Художественная специфика русской «миддл-литературы» (на материале прозы 2000-х гг.) / А.Ю. Мережинская // Русская литература. Исследования: Сб. науч. тр. — 2008. — Вип. XII. — рос. |
| collection | DSpace DC |
| container_title | Русская литература. Исследования |
| first_indexed | 2025-11-28T14:53:26Z |
| format | Article |
| fulltext |
А.Ю. МЕРЕЖИНСКАЯ
(Киев)
ХУДОЖЕСТВЕННАЯ СПЕЦИФИКА РУССКОЙ
«МИДДЛ-ЛИТЕРАТУРЫ»
(на материале прозы 2000-х гг.)
Объектом настоящего исследования является кризис, переживае-
мый современной литературой, а также некоторые специфические
пути его преодоления, связанные с появлением нового направления
– «миддл-литературы» (обозначение С. Чупринина). Мы ставим пе-
ред собой задачу определить некоторые особенности этого направ-
ления, выявив специфику героя и конфликта новейших произведе-
ний.
Отметим, что дискуссии о легитимности «миддл-литературы», ее
особенностях, динамике развития сейчас активно ведутся. На наш
взгляд, они органично вписываются в изучение переходного состоя-
ния литературы, которое, как представляется, уже прошло несколько
этапов. Во-первых, литературоведы и критики отмечали смену цен-
тра и периферии художественной системы, когда в конце 1980-х –
1990-е годы идеологический позднесоветский «мейнстрим» был вы-
теснен вышедшим из подполья андеграундом (работы Г. Нефагиной,
А. Зорина, Н. Ивановой и др.). Во-вторых, современное состояние
русской литературы рассматривалось в контексте общего постмо-
дернистского кризиса культуры (работы М. Липовецкого, И. Скоро-
пановой, М. Эпштейна, М. Берга и др.). В-третьих, исследователи в
качестве кризисных факторов называли влияние рынка на литерату-
ру, всеобщую коммерциализацию искусства и в связи с этим – экс-
пансию массовой литературы, обращение к ее арсеналу серьезной,
«актуальной», словесности. Наконец, речь шла также о неожидан-
ном повышении статуса литературы непрофессиональной [1, 181], о
разработке целого ряда спорных «проектов», имеющих своей целью
моделирование развития литературы в условиях рынка, обеспечение
текстам коммерческого успеха.
Во всех этих моделях фиксировалось принципиальное противо-
стояние каких-либо двух полюсов: центра и периферии художест-
венной системы, мейнстрима и андеграунда, контрастных идеологи-
2
чески и художественно, массовой литературы и элитарной. При этом
в последнее время наблюдается тенденция оценочно не противопос-
тавлять данные оппозиции, а рассматривать их именно как части
общей системы. Примером может служить знаменательный упрек
Д. Володихина, адресованный всей современной литературе в целом
(элитарной и массовой), в том, что она не сумела дать адекватные
трактовки современности и предсказать социальные потрясения
1990-х, то есть не выполнила ту роль, которая традиционно отводит-
ся ей в русской культуре. «Мейнстрим прозевал 91 год, не сумев
дать ему философское, этическое, психологическое объяснение.
А фантастика с тем же успехом прозевала его в социальном смысле,
прежде всего футурологически» [1, 186]. Следовательно, по логике
автора, все слои литературы оценочно уравнены, несовершенны, по-
ставлены перед новыми вызовами.
Видимо, осмыслением этих перемен, связанных в том числе и с
рынком, развитием капитализма на обломках старой экономической
и социальной системы, призвана заниматься «миддл-литература».
Дату ее возникновения соотносят с кризисными 1990-ми годами,
временем, когда рухнули две ведущие идеологии, по определению
Г. Циплакова, – это «советская» и «перестроечная» в ее криминаль-
ном, «братковском» варианте [4,185]. В тот период культурный кри-
зис стал особенно очевидным, но одновременно освободилось место
для формирующейся новой идеологии среднего класса.
Критерии определения данного социального слоя, как и парамет-
ры порождаемой его запросами «миддл-литературы», до сих пор ос-
париваются. Но, как показывает анализ критических дискуссий, до-
минируют тенденции не к отрицанию и понижению их статуса, а,
напротив, повышению. Так, например, Г. Юзефович именует назван-
ную прослойку современным «классом-гегемоном», который, обла-
дая властью и деньгами, формирует соцзаказ «грамотного и разум-
ного современного потребителя» [5]. Г. Циплаков предлагает в каче-
стве критериев его определения избирать не имущественные, а об-
щекультурные показатели, в особенности, новый тип сознания, ко-
торый также оценивается исследователем достаточно высоко и оп-
ределяется не только материальным достатком, но и образованно-
стью, интеллектуальными запросами («есть целый неосвоенный
массив читателей, которым интересно размышлять» [2,183]).
3
Нужно сказать, что запросы этого «потребителя» («офисной ин-
теллигенции», «офисных интеллектуалов», «новых умных», «белых
воротничков») также оцениваются по-разному. Наиболее низкая
планка обозначена в «проекте» бывшего редактора «Огонька» Влада
Вдовина, собиравшегося ориентировать журнал на соответствующие
публикации. По мнению автора «проекта», «молодой российский
средний класс хочет читать книги, которые, во-первых, являются
романами, а во-вторых, «не грузят», обладают позитивным настрое-
нием, написаны более или менее нейтральным языком, повествуют
если не о самих «офисных интеллектуалах», то, по крайней мере, со-
держат большое количество узнаваемых реалий и, желательно, об-
ладают при этом занимательным сюжетом» (цитирую по [5]). Более
выскокие критерии вкуса «среднего класса» и его «мозга» – «офис-
ных интеллектуалов» предлагает Георгий Циплаков, включающий в
ряд «миддл-литературы» яркую философскую прозу, а также экспе-
риментальные авангардные и концептуалистские тексты, достаточно
сложные по форме и содержанию. Дмитрий Володихин предлагает
свой весьма дискуссионный «проект» успешной литературы, кото-
рая, по его мнению, воспринимается массовым читателем и интел-
лектуальным ядром – средним классом [2]. «Проект» предусматри-
вает ряд параметров: отход от постмодернистского экспериментиро-
вания, отказ от ряда еще недавно актуальных аксиологических и ху-
дожественных ценностей, что, заметим, отражает постмодернист-
ское мышление самого критика («Как выяснилось еще в 90-х, ду-
ховность, нравственное чувство, мастерский стиль, языковые игры,
да и любое художество высокого класса сами по себе являются то-
варом неходовым...» [1, 181]), при сохранении необходимого худо-
жественного качества. К приоритетам также относятся: «крепкосю-
жетность», заострение социальной проблематики и широкое исполь-
зование арсенала «жанровой» литературы, в особенности художест-
венной фантастики. Заметим, что приведенные самим же автором в
качестве примеров произведения Л. Улицкой, В. Маканина, В. Пеле-
вина отнюдь не лишены духовности, содержат модернистский и по-
стмодернистский художественный эксперимент, то есть противоре-
чат предложенной автором модели, что лишний раз свидетельствует
о нерешенности проблемы.
4
На новое направление, соединившее черты массовой и элитарной
литературы, пусть, заметим, и в измененном виде (так, например, по
определению С. Чупринина, этот феномен, с одной стороны, ориен-
тирован на коммерческий успех, а с другой – не лишен определенно-
го стилевого изящества, сложности [3]), а также отразившее идеоло-
гию утверждающейся прослойки – «среднего класса», критиками
возлагаются большие надежды в плане общекультурном, социаль-
ном, художественном.
Исследователи полагают, что это срединное по своей сути явле-
ние, сочетающее признаки искусства интеллектуального, акту-
ального и массового, становится фактором уравновешивающим ху-
дожественную систему, придающим ей желанную стабильность и
перспективу, то есть фактически трактуют его как путь выхода из
кризиса [2]. В этой связи показательно, что внимание критиков фик-
сируется не столько на авангардной составляющей, отрицании ху-
дожественного опыта прошлого, сколько на связи с традицией и
вечными ценностями вообще, что также объясняется запросами ядра
среднего класса – «новых интеллектуалов», настроенных не на рево-
люционизацию жизни, а на укрепление ее устойчивости. Именно эта
особенность акцентируется в портрете данной социальной прослой-
ки, предлагаемом Г. Циплаковым. Это молодые интеллектуалы, ко-
торые в прежние времена были бы интеллигенцией, врачами и пре-
подавателями, сейчас же волею рынка они занесены в офисы, но при
этом они отнюдь не оторвались от традиций русской философской и
психологической литературы, не снизили запросов, однако потребо-
вали обновления формы и отражения в художественной словесности
не столько профессиональных («офисных») реалий, сколько тенден-
ций к стабилизации, характерных именно для идеологии среднего
класса. «Они – пастухи всего среднего класса, в том смысле, что не
дают его представителям превратиться в мещан, филистеров, тупых
яппи, являясь его несомненным мозгом. Но при всем при этом стре-
мятся они именно к спокойствию частной жизни, характерному
именно для филистеров. Только эта филистерская жизнь, по их мне-
нию, должна быть насыщена духовными совершенствами. И в рус-
ской литературе такое странное поведение уже не раз встречалось:
вспомним, к примеру, тексты Розанова или Венидикта Ерофеева»
[4, 185].
5
В результате всеми участниками дискуссии о «миддл-
литературе» называется общий ряд имен писателей, относимых к
данному направлению. Это В. Пелевин, Б. Акунин, Е. Гришковец,
В. Сорокин, П. Крусанов, А. Геласимов, Д. Липскеров, М. Веллер,
Ю. Поляков, А. Столяров, Л. Гурский, М.Успенский. В этот же ряд
включаются писатели, явно не сопоставимые по своей идеологии и
профессиональному мастерству, например, с одной стороны,
Л. Улицкая, Д. Быков, а с другой – О. Робски, Катя Метелица. Объе-
диняются они и независимо от стилевых доминант творчества – по-
стмодернистских, модернистских, реалистических, то есть «миддл-
литература» рассматривается как явление, существующее «поверх»
стилевых поисков.
Безусловным достижением в изучении данного направления яв-
ляется попытка выделить его эстетические критерии, в частности,
особенности жанрового и стилевого синтеза, доминирующие типы
героя и конфликта. Это выводит дискуссию о «миддл-литературе»
из области социологических рассуждений об идеологии среднего
класса и сомнительного применения к исследованию искусства мар-
кетинговых технологий [1; 5; 4] в сферу непосредственно литерату-
роведческую. Так, М.А. Черняк рассматривает этот феномен как по-
рождение синтеза и результат компромисса установок элитарного и
массового искусства, «облегченный» вариант литературы, соответ-
ствующий образцам, уже укорененным в других литературах, на-
пример, в японской (Х. Мураками, Р. Мураками, Б. Есимото), аме-
риканской и европейских (Ч. Буковски, Т. Конвицкий, К. Тарантино,
М. Павич, М. Кундера). Для «гибридных форм» характерно, с одной
стороны, использование беллетристических установок, обыгрывание
жанрового кода детектива, плутовского романа, фантастики, раство-
рение авторского «я», свойственного массовой словесности, а с дру-
гой – интеллектуальные запросы, интертекстуальность, постмодер-
нистский дискурс [9]. То есть достигается эффект двойного кодиро-
вания, как и в постмодернистских текстах, или, по словам М. Эп-
штейна, характеризующим прозу В. Пелевина, но применимым к це-
лому пласту «гибридных форм», – «взаимного подстрекательства
массы и элиты». В этом случае «происходят чудеса социально-
психологической трансмутации: массовый читатель чувствует себя
удостоенным элитарных почестей, посвященным в намеки и пере-
6
миги избранных, а элитарный читатель присоединяется к массам,
жаждущим чуда и откровения» [10, 156].
Были предприняты также первые попытки охарактеризовать кон-
фликт и тип героя достаточно большого массива текстов «миддл-
литературы». В интерпретации Г. Циплакова, главный конфликт –
это «борьба цивилизации терпимого и разумного улучшения (Запо-
ведника Грез) и цивилизации нетерпимого и бесчеловечного разру-
шения (Зоны Облома)», «Заповедник Грез соответствует тепереш-
нему внутреннему миру героя, Зона Облома – жестокой обезличен-
ной нынешней действительности» [4,196]. Конфликт, как видим,
обозначен чрезвычайно общо, типологически восходит к романтиче-
скому и нуждается, на наш взгляд, в конкретизации. Более того,
именно такой тип конфликта характерен для широкого круга тек-
стов, которых к «миддл-литературе» не относят, следовательно, он
имеет серьезную социальную и культурную основу в современно-
сти. Например, М.Громова так определяет конфликт произведения
Нины Садур, относимого к «новой драме»: «Истинный конфликт
пьесы (имеется в виду «Черти, суки, коммунальные козлы...» – А.М.)
– несовместимость мира ничтожных интересов и мира высоких
идеалов. «Нас учили жить идеалами, – говорит Верочка. – Все забы-
ли, а я помню» [11, 209]). То есть особенности реализации подобно-
го типа конфликта именно в «миддл-литературе» необходимо уточ-
нить, определив, какие именно смысловые акценты расставляют
тексты данного направления, как они названный широкий конфликт
конкретизируют.
К дискуссии подталкивает и предложенная Г. Циплаковым типо-
логия героя. «Положительным героем этого направления является
честный интеллектуал, уважающий приватность, добродетель и
долг. Как правило, мы застаем его в ситуации добровольного подчи-
нения, служения. Соответственно, отрицательный герой – интеллек-
туал бесчестный, который стремится любой ценой доминировать,
манипулировать, зомбировать. Неоромантическое противостояние
положительного и отрицательного героев возможно, но не обяза-
тельно» [4, 196].
Безусловно, такая обобщенность характеристик связана со стрем-
лением литературоведа найти равнодействующую при сопоставле-
нии самых разнонаправленных текстов (того же В. Пелевина и
7
В. Сорокина). И тип героя, и конфликт нуждаются в уточнении, что,
собственно и предлагается в настоящем исследовании.
Решая данную задачу, мы стремились выйти за рамки круга тек-
стов, к которым постоянно обращаются литературоведы и критики
(В. Пелевин, В. Сорокин, Е. Гришковец, Б. Акунин), проследив, раз-
вивается ли тенденция, оформившаяся в знаковых произведениях
этих авторов. В качестве критериев отбора текстов нами применя-
ются такие: использование писателями знакового кода «миддл-
литературы», появление нового типа героя, отражающего мировос-
приятие определенного социального слоя как культурной общности
и моделирование своеобразного конфликта. Солидаризируясь с мне-
нием Г. Циплакова в том, что такой герой отнюдь не должен быть
обязательно офисным работником, тем не менее, ограничим круг ис-
следуемых текстов именно теми, где этот персонаж изображен как
центральный или же ярко отражено его мировосприятие. При такой
постановке проблемы данный герой может рассматриваться как ис-
ходная точка, ракурс изучения более широкой образной модели.
В качестве объектов исследования предлагаются тексты, создан-
ные в последние годы и отражающие тенденции текущего литера-
турного процесса. Это роман Сергея Минаева «Духless, Повесть о
ненастоящем человеке» (2006 г.), и повести Романа Сенчина «Пер-
сен» (2006 г.), Михаила Бутова «Мобильник» (2006 г.), Евгении
Мальчуженко «Эльфы в городе» (2006 г.), Василины Орловой «Тра-
пеза богомола» (2006 г.).
Эти произведения объединяет целый ряд особенностей: они ос-
вещают жизнь и мироощущение офисного интеллигента («Духless»,
«Персен», «Мобильник», «Трапеза богомола»), либо творческой
личности, вовлеченной в рыночные отношения («Эльфы в городе»).
Во всех произведениях актуализирована тема мировосприятия мо-
лодого поколения и, соответственно, пересекаются признаки модели
героя «миддл-литературы» и «человека нового поколения». Все
произведения представляют собой интеллектуальную прозу, вобрав-
шую комплекс художественных достижений разных стилей, а также
приемов массовой литературы. Для авторов массовая литература
остается маркированным явлением, в чем видится определенная
зависимость от данного пласта словесности. С одной стороны, ее
установки используются, но с другой – легкое «чтиво» критикуется,
8
предпринимаются выпады против его знаковых фигур. Так, В. Пеле-
вин назвал творчество Коэльо разбавленным интеллектуальным ком-
потом, сваренным для невзыскательных умов. Герои повести Васи-
лины Орловой «Трапеза богомола» также категорически отказыва-
ются видеть мир в образах популярного чтения:
«– ...Как там у Мураками...
– Блин, задолбали своими мурками. Только и слышишь про эту
харуку. Хорошо, что ты про Коэльо не поешь. Откровение на уровне
рекламного проспекта» [6, 9].
«Миддл-литература» претендует на большее, чем массовая, опре-
деляет свою позицию к данному явлению, особенно к экспансии
массовой культуры, ее претензиям на формирование вкуса и внут-
реннего мира героев.
Важной особенностью становится также использование в новых
текстах опыта В. Пелевина, которого считают родоначальником
«миддл-литературы» как направления. Пелевин создал художест-
венный код описания современности, широко используемый сейчас
представителями «миддл-литературы». К кругу актуализированных
его элементов можно отнести следующие.
1. Ироническое обыгрывание ориентиров советской и рыночной
идеологии, причем не только в ее «братковском» варианте, как пола-
гает Г. Циплаков. Все эти идеологии в равной степени дискредити-
руются авторами, что, собственно, и подводит читателя к мысли о
необходимости формирования некой иной системы ценностей. Од-
нако уже здесь намечается знаменательная разница интерпретаций.
Если автор «Generation «П» полагал, что СССР с его идеологией
полностью растворился в «нирване», «империя зла» сменилась «ба-
нановой республикой», импортирующей бананы из Финляндии, то
С. Минаев отмечает ностальгию по стильности прошедшего време-
ни, характерную для позднего постмодернизма эстетизацию атрибу-
тов того периода, возникновение «гламурного совка». Примером
может служить описание в романе кафе «СССР», созданного для
молодежи, для «тех, кто не помнит 80-е, но врубается, что стиль того
времени – это модно...Такой бар выглядел бы очень «по-советски» в
Нью-Йорке или Лондоне. Красные неоновые буквы, красные водо-
лазки официантов, красные рисунки из комиксов на стенах, vodka
«Smirnoff» или «Absolut» в баре и притягательность названий –
9
«USSR», «K.G.B.» или «Red Army» [7, 238]. Это описание отражает,
на наш взгляд, не только ироничное отношение автора к рыночной
идеологии, стремящейся превратить в бренд и «продать» все, вклю-
чая и нематериальные, символические ценности (вспомним, герой
Пелевина решился позиционировать даже Бога), но и с новым пово-
ротом интерпретации мировосприятия молодого поколения, для ко-
торого, несмотря на внешнюю атрибутику 2000-х годов, ничего не
изменилось. Автор обосновывает провокационную мысль о том, что
молодые «офисные интеллектуалы» остались «совками». Так, герой
рассматривает пассажиров элитного вагона – «людей бизнеса», ко-
торые неожиданно демонстрируют явно советские вкусы (пьют со-
ветский коньяк, заказывают котлеты по-киевски, смотрят советские
фильмы), и явно иронизирует по поводу юношеской мечты о ради-
кальных изменениях и буржуазности: «И я ловлю себя на мысли, что
если отбросить лежащие у некоторых на коленях ноутбуки, мобиль-
ные телефоны... то невозможно будет определить текущий год. То
ли 2005, то ли 1985-й. Все очень похоже. Об этом ли я мечтал, смот-
ря первые американские боевики на видео? О таких ли попутчиках я
думал, принимая первые доллары у иностранцев на Арбате в 1989
году? Мог ли я представить, что вся эта серая масса, ходившая тогда
по улицам, вернется обратно в один прекрасный момент, причем по
собственной воле? Думал ли я, что так оно все повернется? Думали
ли они? Неужели ничего не изменилось? Или нет, не так. Неужели
мы так ничего и не изменили?» [7, 277-278]. Эти провокационные
рассуждения, рассчитанные на бурную реакцию читателя, призваны
лишний раз актуализировать тему новой идеологии «среднего клас-
са», необходимости ее создания и оформления. Причем авторы вы-
ступают против ее примитивных трактовок, то есть сведения всего
комплекса мировоззренческих установок к новым ценностям – день-
гам, карьерному успеху, которые не мыслятся как самодостаточные.
Видимо, с этим связана тотальная несчастность многих успешных (в
деловом плане) героев В. Пелевина, С. Минаева, Р. Сенина, странст-
вия и мытарства героев «Мобильника» М. Бутова и «Матисса»
А. Иличевского [4]. Так, рассказчик в романе «Духless» с нескры-
ваемым презрением рассуждает о молодых современниках, быстро
меняющих идеологию с протестной на рыночную в ее примитивном
варианте: «На хоругвях вместо Курта Кобейна / Че Гевары появля-
10
ется Лавандос – бог денег... и в душе уже распустились буйным цве-
том кусты столь желанного (столь презираемого когда-то) мещан-
ского счастья. И в этом ублюдочном офисном рабстве они гораздо
хуже мумий» [7, 150–151]. Ищется нечто принципиально иное, более
высокое и глобальное, причем как в личностном, так и в общена-
циональном плане, но пока контуры этой новой идеологии не опре-
делены. Однако показательно стремление героев романов и повестей
(особенно В. Пелевина, С. Минаева) найти определяющий и высо-
кий вектор личностного развития не только для себя, но и для всех,
то есть определить «национальную идею». Эти попытки остаются
незавершенными, но знаменательно само изображение подобного
поиска (отнюдь не тотально ироничное) и масштаб самоопределе-
ния, не ограничивающийся идеологией среднего класса. Знамена-
тельно и то, что эта идеология, как показывают авторы, не может
быть заимствованной, она должна быть выстрадана самостоятельно.
В этом плане показательны рассуждения героя повести М. Бутова
«Мобильник», аккумулирующие его впечатления от странствий по
Европе. Он не обнаружил там яркой новой пассионарной идеи, ко-
торую можно было бы перенять, но лишь традицию, «камни». Те же
идеи, что укоренились или появляются (например, стремление вы-
жить у переселенцев или тяга к комфорту у «аборигенов») не в со-
стоянии эти великие «камни» одухотворить. «Кто-то мне говорил –
из русских, разумеется... «Никакой Европы больше не существует.
Есть некоторая иллюзия, миф, доживающий последние дни. Ну, и
камни стоят». Не то, чтобы механизм устроенной и аккуратной жиз-
ни был уже неисправен. ... Но стоит ему дать хотя бы один единст-
венный сбой, назад уже ничего не вернешь. Потому что потерялась
сама идея, воплотившаяся в нем» [11, 35]. Знаменательно, что схо-
жие идеи высказаны в ряде украинских текстов (например, в «Пер-
верзии» Ю. Андруховича), в тех произведениях, где ставится про-
блема национальной и культурной идентичности. Безусловно, раз-
мышления о новой идеологии отдаляют исследуемые тексты от ус-
тановок массовой литературы, демонстрируя тесную связь ее с эли-
тарным, интеллектуальным крылом словесности.
2. И в романе В. Пелевина, и в новейших произведениях иронич-
но интерпретируется новая ценность – деньги, а также примитивная
идеология наживы, причем это производится с использованием об-
11
разов архаичных верований, достаточно далеких от национальных
традиций, что содействует остранению освещаемых явлений. Так,
Пелевин обращается к образу жестокой вавилонской богини Иштар,
С. Минаев использует образ скандинавской мифологии Регнарек –
гибель богов (в тексте он переиначивается в банальную финансовую
проверку), а также осовремененных капищ, «посвященных богам
глобальной торговли» [7, 211], в этой роли выступают переполнен-
ные и кипящие активностью вещевые рынки, всевозможные торго-
вые точки. То есть мистический смысл сакральных образов в совре-
менном контексте сознательно редуцируется. Однако есть и проти-
воположная тенденция – заострения мистического, инфернального
значения подобных образов при сохранении функции остранения.
Так, в повести В.Орловой в качестве мистического образа выступает
богомол как божество, центральная фигура культа, стиль китайской
борьбы «богомол» и одноименной компьютерной игры, а также су-
щество, обладающее собственным (негуманным, агрессивным)
взглядом на мир и общество (которое делится на победителей и
жертв), с характерной психологией хитреца и захватчика и в прин-
ципе воплощающее все негативные тенденции современности. Бо-
гомол символизирует архаичную, но актуализированную современ-
ностью идеологию охоты, завоевания, экспансии. Автор использует
ее для остранения всевозможных ситуаций 2000-х годов: от гибели и
безумия слабых молодых людей, не выдержавших стрессов и тре-
вожной атмосферы в обществе, не нашедших себя, до террористиче-
ских угроз и грядущего возможного уничтожения цивилизации.
Однако, как показывает анализ новейших текстов, подобное ост-
ранение может служить не разоблачающим, а утверждающим целям.
В качестве примера может быть приведена повесть Е. Мальчуженко
«Эльфы в городе», в которой изображается «взаимовыгодное со-
трудничество» (постоянный мотив [8, 27,28, 29 и др.]) между совре-
менными людьми (их представляет художник, становящийся успеш-
ным продюсером собственного творчества) и выжившими в городе
эльфами, а в целом – между бытовым и высоким планом мироздания
(в этом отношении показательно видение героя, принявшее форму
обращения-напутствия «верховного божества всех художников», ко-
торый ободряет творческую личность выйти на новый этап своих
взаимоотношений с миром, очевидно, предусматривающий и ком-
12
мерциализацию искусства: «...Дали тебе возможность увидеть, как
живут и развлекаются эльфы в центре большого города, так вос-
пользуйся ею... рисуй». Завершается послание знаковой и неожи-
данной божества фразой, явно почерпнутой из «низкой», рыночной
реальности: «С надеждой на взаимовыгодное сотрудничество»
[8, 28]). Проявлением такого «сотрудничества» искусства и коммер-
ции становится успешный «проект». Вместо картин художник начи-
нает рисовать продавать «элитные» кафельные плитки со своим
брендом – изображением эльфов. Меняется контекст восприятия
«картинок» (они висят не в комнатах, а монтируются в стены кухонь
богатых людей), модифицируется и классический сюжет: вместо
«Купания Красного коня» Петрова-Водкина» возникает купание
эльфами розового пупса в бокале ликера «Бейлис». Моделируется
равнодействующая между высоким и повседневным, рыночным
планом реальности, что отражает ожидаемое критикой стремление
«миддл-литературы» к гармонизации социального климата и само-
ощущения человека. Довольными оказываются все: и предпринима-
тель, который оживил свой товар художественной «изюминкой» (без
нее было «замечательно, но скучно. Служащие, как дрессированные
болонки, не ошибаются» [8, 28]), и живописец, поскольку, по его
словам, «в пределах концепции» он остается «свободным художни-
ком»; счастливы эльфы, ранее замученные городскими условиями
жизни, вполне удовлетворен также покупатель, приобретающий
вместе с плиткой-картинкой сказку. Демонстрацией возможности
соединения разноуровневых планов становится многократное назы-
вание ликера «Бейлис» в сценах развлечения эльфов, что можно от-
нести к скрытой рекламе, достаточно часто встречающейся в массо-
вой литературе. Цели гармонизации, на наш взгляд, служит и спе-
цифическое приложение к основному тексту произведения, это ко-
декс поведения и социальной организации общества эльфов, кото-
рый в своей сказочной наивности и возвышенности противостоит
реальным, известным автору и читателю правилам рынка и общей
прагматизации жизни. Таким образом, при сохранении общего
приема (введения мифологических, мистических, сказочных образов
в современный рыночный контекст) и его основной функции – ост-
ранения современности – реализуются разные интенции: от иронич-
ного обыгрывания и отрицания (тексты В. Пелевина, С. Минаева,
13
В. Орловой) до гармонизации, поисков медиатора между разными
планами реальности (повесть Е. Мальчуженко).
3. К общим особенностям можно отнести создание условного
знакового кода, обозначающего рыночные перемены. В романах В.
Пелевина это реклама (с ироничным обыгрыванием популярных
брендов), работа криэйтеров, всевозможные пиар-кампании. В про-
изведении С. Минаева – технология продаж и социально-психологи-
ческий портрет наиболее типичного и безнравственного слоя – дист-
рибьюторов. В. Орлова в повести «Трапеза богомола» создала «сло-
варь» наиболее тревожных явлений, также связанных с коммерциа-
лизацией общества. Каждая из «статей» в тексте выделена графиче-
ски рамочкой, среди них такие: «Рекламное спокойствие», «Интел-
лектуальный терроризм», «Точечные бомбардировки», «Внутренний
шопер» и др. Знаменательно, что многие из них отражают, как и у
В. Пелевина, процесс и технологии манипулирования сознанием, то
есть то явление, которые авторы считают наиболее типичным и
опасным. Например, «Точечные интеллектуальные бомбардировки.
Нет необходимости закрывать всю возможную аудиторию одной
плотной дымовой завесой ложной информации, если только некото-
рые фигуранты способны принимать действительно значимые реше-
ния. Вычленить множество узловых моментов из бесформенной
толпы и прозомбировать их целенаправленно и дискретно – такова
задача террориста-бессмертника, шахида многоразового использо-
вания» [6, 31] (выделено автором – А.М.). Знаменательно, что се-
мантика, тональность, да и сама идеология «словаря» связана со
своеобразным «кодексом» мистического существа богомола, деля-
щего мир на охотников и пищу, его сентенции также выделены в
тексте – курсивом. Точками пересечения этих идеологий становится
тотальная жестокость, конкурентность, обесценивание традицион-
ных ориентиров, что в конце концов приводит к катастрофическим
последствиям: личностным (безумие слабых и моральное уродство
сильных) и всеобщим (последняя «статья» «словаря» оказывается
незаполненной, что может сигнализировать о гибели цивилизации,
это ясно и из контекста – тревоги людей, молчания радио, наполза-
ния на город темного селя).
14
4. Общей является актуализация концепта «пустоты» в описании
современного состояния культуры и внутреннего мира героя, его эк-
зистенциальных поисков.
5.Для многих текстов характерно использование буддистского
кода часто в парадоксальном сочетании с образами массовой куль-
туры. Это в свое время было опробовано В. Пелевиным и получило
дальнейшее развитие в плане интеллектуальной игры и остранения
серьезных идей. Например, соединение образов Будды и Бэтмена в
романе С. Минаева «Духless». В размышлениях интеллектуалов о
национальной ментальности и ускользающей национальной идее
рождается странный синтез, химера. Милосердие и доброта ассо-
циируются с Буддой, а борьба за них – с Бэтменом, приобретшим
особенности «глубоко национального персонажа», этакого «Бэты-
ча», который подобно русскому богатырю, но одновременно с чер-
тами президента, облетает дозором ночную страну, разговаривает с
героем (конечно, находящимся в измененном состоянии сознания) о
простых и нужных вещах. Возможен и другой вариант синтеза –
«Буддимэн».
6. Наконец, общим является обращение к принципам массовой
литературы, в особенности фантастики, фэнтези («Эльфы в городе»).
В романе «Духless», как и в текстах В. Пелевина, герою в процессе
наркотического «расширения сознания» приходят фантастические
видения и откровения о сущности современной культуры, механиз-
мах карьерного роста, государственных перспективах, иронично ин-
терпретированные автором. Используются также приемы остросю-
жетной приключенческой прозы, частично плутовского романа (на-
пример, похождения героя «Духless’a» в Петербурге, любовные
страсти героя «Мобильника» в Германии, чуть было не отвлекшие
его от поисков смысла существования), а также сентиментальной
любовной прозы («Персен»). Образность и остросюжетность массо-
вой литературы сочетается с установкой на интертекстуальность,
характерной для интеллектуальной прозы, но при этом оба художе-
ственных языка иронично обыгрываются (например, соединение ал-
люзий и цитат из «Путешествия из Петербурга в Москву», лирики
Блока, «Двенадцати стульев» Ильфа и Петрова в описании дорож-
ных раздумий героя о родине и себе как о человеке нового поколе-
ния: «Я ... смотрю на пролетающие мимо окна деревья ... Вместе с
15
ними пролетают строчки Сашки Блока: «О Русь моя! Жена моя!»
Хотя, учитывая окружающую темень, покосившиеся полустанки,
правильнее было бы подумать: «Кому и кобыла невеста» [7, 189].
Таким образом, можно говорить о формировании повторяющего-
ся художественного кода «миддл-литературы».
Центральным конфликтом произведений является столкновение
«старины» и «новизны», что типично для литературы переходного
периода (по наблюдению А. Панченко относительно рубежа XVII-
XVIII веков [12]). Однако есть своя специфика: столкновение проис-
ходит не в социальном плане («социалистическое» – «буржуазное»),
а в аксиологическом. Герои произведений живут в обстоятельствах,
в которых, казалось бы, новые ценности окончательно победили,
программа мира и человека переформатирована, изменена. Не слу-
чайно в произведениях приводятся столь яркие описания тех, кто
уже подчинился новым правилам игры: это и безликая толпа менед-
жеров среднего звена в «Персене», чей механический ритм жизни и
полная опустошенность вызывают парадоксальные ассоциации с
описанием рабочих в начале романа М. Горького «Мать». Это и лю-
ди, явно психически и морально изуродованные рынком в «Ду-
хless’e», склонные к воровству, предательству, оценивающие себя и
других материальными вехами. В этом мире исчезновение денег,
банкротство становится реальной катастрофой, приравненной к
смерти, а соблазн деньгами – сильнее наркотического. Причем ар-
мия приобщившихся к новым ценностям постоянно пополняется
молодежью, с величайшей легкостью меняющей высокие «идеалы»
(братства поколения и единомышленников, политического левачест-
ва и др.) на более реальные ориентиры. Не случайно в произведени-
ях приведены столь яркие примеры испытания ценностей: герой
«Духless’a», интригуя и соблазняя деньгами, как бы испытывает на
прочность протестную идеологию молодых, и всякий раз убеждается
в готовности поэтов, начинающих политиков, юных лимоновцев и
др. быть купленными со всеми навыками и талантами.
Собственно многочисленные споры в произведениях С. Минаева
и М. Бутова – это дискуссии героев-идеологов. Более того, цен-
тральные герои активно ищут что-то такое (место, человека, осколок
культуры, воплощение традиции), что сохранило бы статус истинно-
сти, проверенные временем ценности. С этим поиском связаны
16
странствия: в повести М. Бутова – по Европе, С. Минаева – по Мо-
скве и Петербургу, Р. Сенчина – по Москве. Герои произведений (за
исключением, пожалуй, лишь «Эльфов в городе» Е. Мальчуженко
или «Рубашки» Е. Гришковца, где вымышленный сказочный или
кинематографичный мир теснит неинтересную реальность) склонны
к настоящему поиску, а не фантазированию, то есть они не создают
«Заповедник Грез» (и в этом мы дискутируем с Г. Циплаковым и его
определением конфликта «миддл-литературы»), а хотят понять дей-
ствительность, осмыслив ее состояние, чтобы уяснить, осталось ли в
ней место «старым» ориентирам, и вообще определить их для себя.
Эти усилия соотносимы с поисками сокровищ. Знаменательно, что
их удается обнаружить, и в произведениях в этом плане прослежи-
ваются знаменательные совпадения.
Во-первых, ценности обнаруживаются (или расшифровываются)
в созерцании прекрасного, отражающего традицию, прошлое.
В «Мобильнике» и «Духless’e» это живопись и архитектура, хотя
ожидалось бы, что в традиционно литературоцентричном русском
искусстве это должно быть слово. Но, возможно, авторам нужно бы-
ло показать, как герой сам расшифровывает код прекрасного,
оформляет в слово свои впечатления и тем творит свой внутренний
мир, поэтому произошел отказ от «готового слова», авторитетных
текстов, сюжета нахождения своей книги и др. Так, герой «Ду-
хless’a» любуется старинными зданиями Петербурга и находит сло-
во, обозначающее утраченное современностью качество – «достоин-
ство», а также укорененность, традиция. В свете этого все социаль-
ные перемены ХХ века – от революции 1917-го года до «дикого» ка-
питализма рубежа ХХ-ХХІ веков – выглядят деградацией и униже-
нием человека. Это находит свое воплощение в символическом об-
разе: пятиметровые парадные двери дворцов наполовину заколоче-
ны сверху как бы по невысокому росту новых варваров. Схожие
мысли возникают у героя «Мобильника», облекаются в похожие
слова, и древние «камни» также соотносятся с современностью, об-
нажая культурную деградацию. «От самых пропорций арок веяло
какой-то прочнейшей, не выкорчевываемой укоренностью. Тот, кто
это строил, знал, для чего и почему живет на земле. Я подумал: вряд
ли такого достигнешь, занимаясь финансовой математикой» [11, 28].
Оба героя опасаются, что эта красота может оказаться лишь «камня-
17
ми» в отсутствии вытравленной временем высокой идеи. Поиск этой
идеи не расширяется территориально (хотя герой «Мобильника»
Пудис предлагает поехать приобщаться к живой традиции в Индию),
а направляется вглубь, в исследование внутреннего мира, собствен-
ной экзистенции.
Во-вторых, ситуацией, в которой проясняются истинные ценно-
сти, становится общение настоящих интеллектуалов, таких, что не
стоят «насмерть на баррикадах своего материального благополучия»
[7, 212], то есть самостоятельных и самодостаточных и, если исполь-
зовать определение героя «Мобильника», в некотором плане «посто-
ронних». Такое общение или «духовные диалоги» [7, 212] трактуют-
ся как крайняя редкость и удача в условиях современного всеобщего
непонимания и разрыва коммуникации. Не случайно к такому един-
ственному собеседнику герой «Духless’a» ездит из Москвы в Петер-
бург, а в «Мобильнике» такой интеллектуал погибает, оставляя ге-
роя в полном одиночестве и без надежды найти еще одного соратни-
ка. Диалоги «новых умных» достаточно обширны, помещаются ав-
торами в срединной части произведения, перед кульминацией, они
как бы уравновешивают и нейтрализуют предшествовавший нега-
тивный опыт, а также являются смысловым центром произведения,
призванным активизировать интеллектуального читателя, заинтере-
сованного не столько динамичным сюжетом, сколько движением
мысли. С этим связан также провокативный, игровой тон подобных
диалогов.
Наконец, третьей ситуацией, проясняющей истинные ценности,
становится любовь как сфера, не подвластная идеологическому ма-
нипулированию (как это было в классических антиутопиях).
В результате в произведениях актуализируется круг «старых»
ценностей, противостоящих новым ориентирам и жизненным про-
граммам. Среди них наиболее ярко проявлены такие. Прежде всего,
это личностная и духовная свобода, дающая смелость делать само-
стоятельный выбор или, по словам странствующего философа Пуди-
са, «свободно лепить свою судьбу» [11, 25]. Имеется в виду полный
или частичный отказ от заданной программы материального успеха,
тотального подчинения своей жизни карьерному росту. Отказ этот,
дающий свободу, является добровольным, поскольку все герои ана-
лизируемых текстов являются людьми современными, не лишенны-
18
ми коммерческой жилки, но они не желают тратить жизнь исключи-
тельно на деньги, бизнес. При этом деньги как новая ценность пол-
ностью не отрицаются, но им отказывается в праве управлять судь-
бой человека.
Наиболее крайнее выражение эта позиция находит в рассуждени-
ях настоящих интеллектуалов, собеседников в «духовных диалогах».
Например, странствующего философа Пудиса, не пожелавшего стать
бизнесменом несмотря на свою стихийную коммерческую талантли-
вость: «Представляю себе всю эту кодлу мелких начальничков... Это
мне сперва придется у них разрешения просить, а потом отстегивать
на лапу, чтобы позволили существовать. И тратить свое время –
жизнь, в сущности, – на выполнение бессмысленных и тягомотных
правил, которые они устанавливают, чтобы было на чем срубить се-
бе денег. Знаешь, меня ведь не то бесит, что каждая из этих рож чув-
ствует себя осью земли. Хуже всего, что они не ошибаются. Все так
уже переделано, устроено, что действительно крутится вокруг них.
Выходит, что и я буду работать на такое положение дел. Деньги –
отличная штука, кто бы спорил. Могут обеспечить тебе массу инте-
ресных вещей. Но как-то уж слишком много народу не сомневается,
что я им должен» [11, 30]. Схожая позиция и у Михаила из «Дух-
less’a», противопоставляющего духовность Петербурга деловитости
Москвы, примитивность современных «хомо брендикусов» класси-
ческим «героям нашего времени», проводившим «жизнь в поисках
смысла человеческого существования, в поисках очищения души от
материальной скверны» [7, 217]. Менее радикально настроены цен-
тральные герои «Мобильника» и «Духless’a», отводящие новым ори-
ентирам только внешнюю сторону жизни, но не позволяющие захва-
тить свой внутренний мир. То есть суженные программой коммер-
ческого успеха границы жизни раздвигаются, чтобы охватить весь
«ничейный» мир [11, 25], выйти «из образа собаки, бегущей за под-
вешенной костью» [7, 89]. Такая установка проясняется в дискусси-
ях с антиподами, воплощающими другую крайнюю позицию – пол-
ного подчинения жизни бизнесу. Так, героя «Духless’a» и его при-
ятеля обманывают, лишая денег, но для первого это жизненный
урок, «всего лишь деньги», а для второго – катастрофа. Подчеркнем,
интеллектуалы в текстах С. Минаева и М. Бутова занимают средин-
ную позицию: отрицают не столько новые ориентиры (деньги, ус-
19
пех), сколько их претензию вытеснить остальные ценности и полно-
стью овладеть душой человека. «Я не призываю вас в мой мир, оста-
вайтесь в своем, только не надо туда заманивать меня и мне подоб-
ных, а тем более говорить, что это единственно верная и веками
сформированная система жизненного уклада» [7, 255]. То есть речь
идет о степени свободы.
К таким вечным ценностям относятся любовь, экзистенциальная
самодостаточность и полнота личности. На другом полюсе новые
агрессивные ценности – деньги и успех. В анализируемых текстах
реализация этого конфликта приводит к катастрофической неудов-
летворенности своей жизнью, даже если герой «успешен», но не ви-
дит возможности полностью реализоваться. Не случайно в произве-
дениях центральным концептом в критической характеристике себя
и окружающих становится мертвенность. Герой «Духless’a» посто-
янно называет всех мумиями, герой «Персена» видит эту мертвен-
ность в автоматичности, как бы запрограммированности существо-
вания менеджеров, чувствующих себя «механизмами»: «В шесть
тридцать вечера выходят на улицу и не знают, что делать дальше. До
завтрашнего утра. Они долго сидят в каком-нибудь кафе... И потом
сон, пустой, как у мертвых... а утром ... очередной автоматический
день» [13, 55].
Конфликт ценностей провоцирует глубокий кризис и бунт героя
(«Духless»), приводит к поискам путей гармонизировать свое запро-
граммированное новыми обстоятельствами существование. Напри-
мер, офисный интеллектуал из повести «Персен» влюбляется, что
полностью переворачивает его мир, взрывает выверенный уклад (уг-
рожает выгодной и одновременно нелепой работе от звонка до звон-
ка по оформлению сделок с канцелярскими товарами; вспомним, ге-
рой «Духless’a» организовывает продажи горошка и кукурузы, чему
тоже, разумеется, не может отдаться всей душой). Любовь освобож-
дает внутренний протест, гасимый ранее успокоительным «персе-
ном». Однако искреннее чувство в условиях всеобщего расчета и
практицизма, скорее всего, обречено. Как дает понять автор, таинст-
венной «незнакомке» герой не интересен в статусном отношении
(знаменательно, что его коллега из романа С. Минаева не в силах
поверить в хорошее отношение к себе, что, безусловно, свидетельст-
вует о жестком профиле психологических деформаций человека
20
«среднего класса»). Отражены также попытки офисного интеллек-
туала вырваться из навязываемой ему жизненной программы. Так,
герой «Мобильника» замечает, что с годами в его голове все отчет-
ливее тикает калькулятор с часами, подсчитывающий карьерные
достижения и предупреждающий о приближении часа «Х», когда
определится, успешный он человек или неудачник. Герой как бы за-
висает между еще длящейся возможностью не включаться в про-
грамму зарабатывания денег («Но пока что я не хотел продавать се-
бя с потрохами» [11, 7]) и страхом пропустить время для рывка.
Чтобы уяснить приоритеты, герой меняет статус офисного интеллек-
туала на странника и бросается путешествовать автостопом по Ев-
ропе, чтобы в соприкосновении с корнями культуры и в покое путе-
шествия понять себя. Описаны и более трагические решения кон-
фликта (безумие слабых героев и их потерянность в хаосе переход-
ного времени в «Трапезе Богомола»). Знаменательно, что в боль-
шинстве произведений конфликт не находит своего окончательного
разрешения. Финалы произведений остаются открытыми. Тем не
менее, позиция авторов представляется довольно четкой, и она от-
ражена в модели героя: это человек, не удовлетворенный навязы-
ваемой жесткой «программой» своей жизни, часто находящийся в
состоянии экзистенциального кризиса, ищущий из него выход в гар-
монизации своего внутреннего мира и выработке актуальной для
всех новой идеологии. Интенции к этой гармонизации можно рас-
сматривать как системообразующую особенность «миддл-литера-
туры».
Таким образом, с элитарной «миддл-литературу» роднит поста-
новка философских проблем, интеллектуализация текстов, художе-
ственное экспериментирование (в особенности использование по-
стмодернистских принципов письма), а с массовой – выбор увлека-
тельной формы, «крепкого» сюжета, актуализация арсенала фанта-
стики, приключенческого и плутовского романов, а также опора на
стабильные ценности, порой авторское морализаторство. Этот син-
тез оказывается достаточно перспективным и удачным, что показы-
вает формирование традиции и последовательность в развитии
«миддл-литературы». Для текстов характерен определенный тип
конфликта и специфическая модель героя, художественный код ин-
терпретации переходного времени. Появление этого срединного по
21
своей сути направления содействует стабилизации литературы как
художественной системы.
ЛИТЕРАТУРА
1. Володихин Д. Место встречи // Знамя. – 2005. – №12.
2. Циплаков Г. При чем тут маркетинг? Средний класс как вопрос рус-
ской литературы XXI века // Знамя. – 2006. – №4.
3. Чупринин С. Звоном щита // Знамя. – 2004. – №11.
4. Циплаков Г. Битва за гору Миддл // Знамя. – 2006. – №8.
5. Юзефович Г. Литература по имущественному признаку: что читает
средний класс // Знамя. – 2005. – №9.
6. Орлова В. Трапеза богомола // Новый мир. – 2006. – №12.
7. Минаев С. Духless. Повесть о ненастоящем человеке. – М.: Храни-
тель, 2006.– 346 с.
8. Мальчуженко Е. Эльфы в городе // Новый мир. – 2006. – №6.
9. Черняк М.А. Милд-литература в контексте современного литератур-
ного процесса // Черняк М.А. Массовая литература ХХ века. Учебное посо-
бие. – М.: Флинта, 2007. – С. 171–186.
10. Эпштейн М. Знак пробела: о будущем гуманитарных наук. – М.: Но-
вое литературное обозрение, 2004.
11. Бутов М. Мобильник // Новый мир. – 2006. – № 8.
12. Панченко А. Русская культура в канун петровских реформ. – Л.:
Наука, Ленинградское отделение, 1984.
13. Сенчин Р. Персен // Знамя. – 2006. – №10.
14. Иличевский А. Матисс // Новый мир. – 2007. – № 2-3.
15. Громова М. Русская драматургия конца ХХХ – начала ХХІ века.
Учебное пособие. – М.: Флинта, Наука, 2006.
|
| id | nasplib_isofts_kiev_ua-123456789-30992 |
| institution | Digital Library of Periodicals of National Academy of Sciences of Ukraine |
| issn | XXXX-0092 |
| language | Russian |
| last_indexed | 2025-11-28T14:53:26Z |
| publishDate | 2008 |
| publisher | Інститут літератури ім. Т.Г. Шевченка НАН України |
| record_format | dspace |
| spelling | Мережинская, А.Ю. 2012-02-18T23:24:12Z 2012-02-18T23:24:12Z 2008 Художественная специфика русской «миддл-литературы» (на материале прозы 2000-х гг.) / А.Ю. Мережинская // Русская литература. Исследования: Сб. науч. тр. — 2008. — Вип. XII. — рос. XXXX-0092 https://nasplib.isofts.kiev.ua/handle/123456789/30992 ru Інститут літератури ім. Т.Г. Шевченка НАН України Русская литература. Исследования Вопросы теории Художественная специфика русской «миддл-литературы» (на материале прозы 2000-х гг.) Article published earlier |
| spellingShingle | Художественная специфика русской «миддл-литературы» (на материале прозы 2000-х гг.) Мережинская, А.Ю. Вопросы теории |
| title | Художественная специфика русской «миддл-литературы» (на материале прозы 2000-х гг.) |
| title_full | Художественная специфика русской «миддл-литературы» (на материале прозы 2000-х гг.) |
| title_fullStr | Художественная специфика русской «миддл-литературы» (на материале прозы 2000-х гг.) |
| title_full_unstemmed | Художественная специфика русской «миддл-литературы» (на материале прозы 2000-х гг.) |
| title_short | Художественная специфика русской «миддл-литературы» (на материале прозы 2000-х гг.) |
| title_sort | художественная специфика русской «миддл-литературы» (на материале прозы 2000-х гг.) |
| topic | Вопросы теории |
| topic_facet | Вопросы теории |
| url | https://nasplib.isofts.kiev.ua/handle/123456789/30992 |
| work_keys_str_mv | AT merežinskaâaû hudožestvennaâspecifikarusskoimiddlliteraturynamaterialeprozy2000hgg |