Набоковский Берлин
Saved in:
| Published in: | Русская литература. Исследования |
|---|---|
| Date: | 2008 |
| Main Author: | |
| Format: | Article |
| Language: | Russian |
| Published: |
Інститут літератури ім. Т.Г. Шевченка НАН України
2008
|
| Subjects: | |
| Online Access: | https://nasplib.isofts.kiev.ua/handle/123456789/31006 |
| Tags: |
Add Tag
No Tags, Be the first to tag this record!
|
| Journal Title: | Digital Library of Periodicals of National Academy of Sciences of Ukraine |
| Cite this: | Набоковский Берлин / С.Н. Руссова // Русская литература. Исследования: Сб. науч. тр. — 2008. — Вип. XII. — рос. |
Institution
Digital Library of Periodicals of National Academy of Sciences of Ukraine| _version_ | 1859917537629700096 |
|---|---|
| author | Руссова, С.Н. |
| author_facet | Руссова, С.Н. |
| citation_txt | Набоковский Берлин / С.Н. Руссова // Русская литература. Исследования: Сб. науч. тр. — 2008. — Вип. XII. — рос. |
| collection | DSpace DC |
| container_title | Русская литература. Исследования |
| first_indexed | 2025-12-07T16:05:50Z |
| format | Article |
| fulltext |
С.Н. РУССОВА
(Берлин)
НАБОКОВСКИЙ БЕРЛИН
У каждого города, как и у каждого человека, – своя история. Бер-
лин вместе с землёй Бранденбург «несут крест» пограничных мест.
А это значит – во все времена – особое пространство, в отличие от
других германских земель оказывающееся лицом к лицу к другим
народам и дающее приют «изгнанникам, скитальцам и поэтам».
Население здесь всегда было разнородным по национальному со-
ставу. Стремясь сформировать имидж толерантного государства,
прусские короли охотно предоставляли на территории Берлина и
Потсдама убежище всякого рода эмигрантам, притесняемым по на-
циональным или религиозным вопросам в своих странах. Так в Гер-
манию Гогенцоллернов попали в 1685 году 20 000 французских гу-
генотов, гонимых королём Людовиком ХIV [1]. Их число в то время
составило 20% от всего населения Берлина. Примерно с 16-го века в
городах Германии обосновались еврейские общины. А вот первые
турки попали сюда в качестве «подарка». «Солдатский король»
Фридрих Вильгельм I получил от курляндского герцога 20 ислам-
ских солдат, высоких и крепких. Для того, чтобы бравые солдаты не
чувствовали себя ущемлёнными в религиозных правах, была по-
строена и мечеть [2]. Так была организована первая исламская об-
щина. Полноправными гражданами здесь стали голландцы, строите-
ли и ремесленники, приглашённые Фридрихом Вильгельмом I в
1738 г. Чешские ткачи, вынужденные из-за принадлежности к про-
тестантизму, преследуемому Марией Терезией, бежать из Богемии,
поселились в окрестностях Берлина с 1751 г.
Естественно, что и религиозные интересы всех этих групп насе-
ления должны были быть учтены. По переписи 1888 года, в городе
существовали 71 евангелическая церковь, 10 синагог, 8 католиче-
ских церквей. А палитра религиозных взглядов была куда разнооб-
разней: протестанты (их было более всего), лютеране, католики, ис-
раэлиты, менонниты, баптисты, англикане, методисты, прихожане
греческой православной церкви [3] и т.д. и т.п. Разумеется, в реаль-
ной жизни далеко было до «розовой» картины всеобщего братства и
2
терпимости. Толерантность, свобода высказывания – как и любое
другое явление имеет две стороны. Так уже с середины 19 века в
Германии беспрепятственно существовали партии с определённым
антисемитским уклоном («Christlich soziale Arbeiterpartei»,
«Christlich soziale Partei»), объединения типа «Лиги немецких анти-
семитов» или «Союза немецких антисемитов». В берлинском Рейхс-
таге в 1893 году заседало 18 депутатов-антисемитов. Свободно печа-
талось огромное количество литературы, проповедовавшей расовые
теории. Вал её возрос после 1-й мировой войны, когда в поражении
Германии были объявлены виноватыми именно евреи. Так что, в
программе гитлеровской национал-социалистической партии с 1920
года значилась определённая задача «добиться того, чтобы удалить
из Германии всех до последнего еврея».
Конечно, в разное время русские путешественники, очарованные
«сумрачным германским гением», жили в Берлине по самым разно-
образным адресам. Но после октябрьской революции эмигранты ос-
новали здесь настоящую русскую колонию, увеличившуюся в два-
дцатые годы ХХ века с 2 764 до 360 000 человек. 20-е – нач.30-х гг.
стали настоящим бумом для немецкой культуры, благодаря, прежде
всего, обилию русских талантов, наводнивших Берлин [4]. Здесь жи-
ли Андрей Белый, Николай Бердяев, Алексей Ремизов, Владислав
Ходасевич, Саша Чёрный, Владимир Набоков, Марина Цветаева,
часто приезжали Максим Горький, Виктор Шкловский, Владимир
Маяковский, Сергей Есенин...
Приявший изгнанников город стал, по выражению Владислава
Ходасевича, «мачехой городов русских», со всеми вытекающими от-
сюда смыслами. Журналисты, врачи, служащие, офицеры, банкиры,
художники, политики, философы и писатели, бежавшие из совет-
ской России, воссоздавали своеобразный русский микрокосмос, не
смешивающийся с соседствующим немецким. Они организовывали
здесь всё, к чему привыкли в русской жизни: театр («Голубая пти-
ца»), газеты («Руль», «Дни», «Накануне», «Вперёд»), журналы
(«Сполохи», «Жар-птица»), издательства (число доходило в некото-
рые годы до 90), десятки разнообразных комитетов (от организации
помощи в образовании русских детей за границей до организации
финансовой помощи русским художникам), проводили время между
поисками работы и очередным посещением отдела визовых регист-
3
раций в спорах о политике и поэзии в разнообразных кафе
(Nollendorfplatz, Prager Platz, Kurfürstenstraße 75). А селились, в ос-
новном, в районе Шарлоттербург, получившем своё имя в честь Со-
фии Шарлотты, супруги курфюрста Фридриха Ш, впоследствии ко-
роля Фридриха I, после смерти королевы в 1705 г. ставшим одним из
районов Берлина.
Во времена кайзеровской империи в этих местах образовалась
обширная колония вилл. Сначала здесь жили, в основном, семьи
знатных и богатых людей. Особенное значение для района сыграла
постройка знаменитой улицы Курфюрстендам (Kurfürstendamm).
Она протянулась по западному Берлину на 3,5 километра. Чрезвы-
чайно представительный, солидный, широкий (53 метра) проспект,
когда-то бывший всего лишь конной дорогой для короля и его семьи
в Охотничий замок в Грюневальде, разрастаясь, стал привлекатель-
ным для бизнесменов и художников.
Время расцвета Шарлоттенбурга пришлось на «золотые двадца-
тые» годы ХХ века. Буквально, бесчисленное количество всевоз-
можных увеселительных заведений – театров, кафе, кино, баров, ка-
баре, ревю, варьете – зазывали посетителей. К сожалению, несмотря
на свободную культурную и общественную жизнь импозантного
Курфюрстендама, объективную красоту и толерантность Берлина,
русские эмигранты относились ко всему этому чрезвычайно преду-
беждённо.
Примером такого демонстративного нежелания интегрироваться
в общество «берлинских туземцев» может служить судьба Владими-
ра Набокова, одного из организаторов, как тогда говорили,
«С.-Петербурга на Виттенбергплатц» или «Москвы на Шпрее», с за-
дором вспоминавшего, что «за 15 лет жизни в Германии не познако-
мился близко ни с одним немцем, не прочёл ни одной газеты или
книги и никогда не чувствовал ни малейшего неудобства от незна-
ния немецкого языка» [5]. Но, впрочем, для такой нелюбви к при-
ютившему его городу были и некоторые основания.
Семья Набоковых эмигрировала в 1919 г. из Крыма – сначала в
Константинополь, потом в Лондон. Затем разделились: старшие
юноши – Владимир и Сергей – учились в Кембридже, остальные
жили в Берлине в самых престижных районах (с авг.1920 г. – Эгер-
штрассе 1, Грюневальд, в доме Рафаила Лёвенфельда, переводчика
4
Тургенева и Толстого; с сент. 1921 г. – Зексишештрассе 67, Виль-
мерсдорф) [6]. 28 марта 1922 г. в филармонии в Кройцберге от пули
террористов, предназначавшейся П. Милюкову, погиб отец Набоко-
ва (он похоронен на русском кладбище в Тегеле). Будущий писатель
после пасхальных каникул закончил учёбу в Кембридже, вернулся к
семье в Берлин и в 23 года стал старшим мужчиной в семье.
Так, с убийства отца, почитаемого как божество, встретились На-
боков и Берлин. Убийцы – Таборицкий и Шабельский-Борн, приго-
ворённые к 14 и 12 годам лишения свободы, уже в 1927 году были
досрочно освобождены. Таборицкий в 1936 г. занял очень важный
пост, он стал секретарём генерала Василия Бискутского, главы пред-
ставительства русской эмиграции, фактически – оказался вершите-
лем судеб.
В следующие 15 лет в Берлине в жизни Набокова произошли все
самые главные события: пришла литературная известность, здесь
были напечатаны все его романы и пьесы на русском языке, 2 сбор-
ника стихотворений. Здесь встретил он свою будущую жену – Веру
Евсеевну Слоним, с которой прожил до самой своей смерти. Здесь
родился его единственный ребёнок – сын Дмитрий.
Но, несмотря на то, что это был самый плодотворный период в
жизни Сирина-Набокова, материальных благ это не приносило. Чем
он зарабатывал на жизнь? Тем же, чем и остальные эмигранты:
– давал уроки тенниса и бокса,
– уроки английского и французского языков (1 марка в час = 5 €),
– уроки русского произношения,
– составлял кроссворды и шахматные задачи для газеты,
– писал самоучитель по русскому языку с текстами вроде сле-
дующих: «Он мой директор. Где твой директор? Мой директор там.
Твой профессор – аристократ. Мой декан – патриот» [7],
– работал на фруктовых плантациях на юге Франции,
– статистом на киносъёмках (10 марок в день = 50 €, а жизнь в
пансионе, 1 комната с едой в день стоила 4 марки, т.е. 20 €).
Правда, с некоторых работ он уходил сам. Так, осенью 1922 г. он
обручился с 17-летней Светланой Сиверт. Родители невесты дали
согласие при условии, что Владимир Набоков найдёт работу. Вла-
димир со своим братом Сергеем действительно нашли работу в Бер-
5
линер Банк. Сергей ушёл оттуда через неделю, Владимир – через три
часа. Так расстроилась его помолвка.
Литературные же гонорары были очень низкими: за книгу – 200-
400 марок (соответственно 1000-2000 €). Один единственный раз он
получил в немецком издательстве Ulstein 7500 марок за роман «Ко-
роль, дама, валет».
Жить Набокову с женой и маленьким сыном приходилось теперь
в пансионах (Лютерштрассе 21, Траутенауштрассе 9, Люитпольд-
штрассе 13, Мотцштрассе 31, Пассауерштрассе 12, Вестфелишеш-
трассе 29, Несторштрассе 22 – это последний адрес Набоковых,
здесь в 1999 г. установлена памятная доска), снимая 1-2 комнаты.
Несмотря на еврейское происхождение, Вера Набокова работала
переводчицей и экскурсоводом на постоянной работе с 1928 г. во
французском посольстве в Тиргартене, а с 1930 г. – секретарём в
канцелярии адвоката, в её обязанности входили стенография, пере-
воды на немецкий с французского и английского языков, ведение
корреспонденции. Она потеряла эту работу в марте 1933 г., когда
нацисты разгромили канцелярию. После рождения сына, в 1936 г.
Вера Набокова нашла ещё раз работу в инженерном бюро в Шарлот-
тенбурге и через 3 месяца окончательно осталась без работы из-за
нацистских чисток «лиц неарийского происхождения».
В конце концов, 18 янв. 1937 г. после бесплодной борьбы с нище-
той, начавшихся преследований евреев и – как последняя капля –
Таборицкий на службе у гестапо, выдающий «арийские свидетельст-
ва», получив 250 долларов от родственников по отцовской линии
(немецкой семьи Граун, знаменитой, в частности, тем, что один из её
членов – Карл Генрих, придворный капельмейстер Фридриха II, в
1742 г. на открытии Оперы на Унтер ден Линден представил своё
оперное сочинение «Клеопатра и Цезарь»), – Набоков уехал на чте-
ние своих лекций в Брюссель, Париж и Лондон с намерением более
не возвращаться. 6 мая в Праге к нему присоединились жена с сы-
ном. В Берлин, в Германию они не приезжали больше никогда.
Пытаясь определить творческое кредо Владимира Набокова,
И.Толстой писал о нём: «Для него не было ничего выше литературы:
ни религия, ни мораль, ни добро не представляли в его случае ника-
кой самостоятельной ценности. Литература вбирала всё без остатка,
являя целый, завершённый мир с полным набором координат, бес-
6
крайним пространством и бесконечным временем. С миром реаль-
ным литературный мир Набокова соприкасался лишь в той точке,
где требовалось рукопись продать» [8]. Думается, что сказанное
верно только отчасти, так как реальные детали берлинской жизни
самого писателя и других русских эмигрантов рассыпаны по многим
его произведениям. Примером может служить стихотворение «Бер-
линская весна», кстати, единственное, где Берлин прямо поимено-
ван:
Нищетою необычной Утром он наполовину
На чужбине дорожу. Открывать окно привык,
Утром в ратуше кирпичной Чтобы высунуть перину,
За конторкой не сижу. Как малиновый язык.
Где я только не шатаюсь Утром музыкант бродячий
В пустоте весенних дней! Двор наполнит до краёв
И к подруге возвращаюсь При участии горячей
Всё позднее и поздней. Суматохи воробьёв.
В полумраке стул задену Понимают, слава Богу,
И, нащупывая свет, Что всему я предпочту
Так растопаюсь, что в стену Дикую мою дорогу,
Стукнет яростно сосед. Золотую нищету.
1925
Этих деталей так много, что можно говорить о «берлинском тек-
сте» Набокова, корреспондирующим с его «петербургским текстом»
[9] и выступающим в оппозиции «своего – чужого» в качестве ха-
рактеристики чужого пространства.
Весь топос набоковского Петербурга – это сакральный хронотоп,
где грёза, мираж, ирреальное пространство потерянных «рая»,
«сказки», «чуда» соотносятся с сакральным временем Рождества и
Пасхи. Коды петербургского текста Набокова – ландшафты, клима-
тически-метеорологические условия, реалии культуры – вписывают-
ся в кросспетербургский словарь. Следует учесть однако, что Набо-
ков «играет» с кросспетербургским текстом, в котором топос Петер-
бурга противопоставляется и сопоставляется с топосом Москвы по
принципу «чужого европейского» и «интимного своего», так как для
7
него Петербург – «свой» именно потому, что он «нерусский». Бер-
лин же оставался для Набокова чужим, чуждым и нелюбимым ещё и
потому, что не был Петербургом. Он был остановкой на пути из-
гнанника, весь топос которой являлся профанным по отношению к
сакральному пространству Петербурга. Набоков скрупулёзно, с лу-
пой, саркастически-серьёзно исследовал его как неизвестный энто-
мологии вид гусеницы, из которой никогда не «выкуклится» бабоч-
ка.
«Грубо реальный», «натуралистический» портрет Берлина созда-
вался целой системой приёмов. Среди них – реальные берлинские
адреса: Курфюрстендам, Цоо (знаменитый Зоологический сад), ап-
тека на углу Потсдамер и Приватштрассе с механической рекламой
мыла и бритья, лекционный зал в Кройцберге, где был убит отец На-
бокова, адрес дантиста, причинившего в детстве «неприличную»
боль – Ин ден Цельтен 18 А, Грюневальд, Фербеллинерплатц (где
были высажены анютины глазки, напоминавшие Набокову и его ма-
ленькому сыну своей «кляксой» «толпу беснующихся на ветру ма-
леньких гитлеров» [10]), Винтергартен, Шарлоттенбург, Павлиний
остров, Ангальтский вокзал, вокзал на Фридрихштрассе, Тауенци-
ештрассе, Шварцвальд. Реалии быта: Полицейское управление, Фи-
нансовое управление, эмигрантские газеты («Руль»), литературные
вечера, экскурсии за город, русские рестораны («Pir goroj»), пансио-
ны, магазины, балы, монархические собрания, русский кинемато-
граф.
Если «воздушному», «призрачному» Петербургу у Набокова изо-
морфны сияние, сверкание, серебристый и золотистый цвета, дет-
ский смех, восторг, величавость, изобилие, теплота и праздничность,
то «приземлённому», «чересчур реальному», «слишком материаль-
ному», ненавистному [11] Берлину в рассказах, романах, мемуарах
писателя соответствуют будничность, сумеречность, бледность,
тусклость, сырость, холод, отсутствие тайны, из цветов – чёрный,
белый, серый, тускло-оливковый, тускло-коричневый, нищета, ка-
торжный труд, усталость, скука, неопрятность, грубая пища, прими-
тивность, безвкусие, скудность, скупость, аляповатость, агрессив-
ность и милитаризм.
Воспоминания о Петербурге у Набокова, о прошлом, счастливом
и трагическом, гадание о будущем – коннотативно связаны с экзи-
8
стенциальными состояниями лёгкости, радости, счастья или пере-
живаниями трагедии, разлома, крушения, катастрофы, потери «рая».
Пространство же Берлина связывается всегда только с потерями,
кражей, обманом, плагиатом, изменами, насилием, ощущением уни-
женности и отвращением.
В счёте, предъявляемом Берлину, сочетаются разновеликие дета-
ли. Так, к примеру, в «Других берегах» писатель упоминает о рас-
краденной отцовской библиотеке, следы которой были обнаружены
им на уличных лотках в Берлине, здесь же была им самим потеряна
трость из прадедовской коллекции. Тут же он не упустил случая
«пройтись» по своим дальним и хорошо обеспеченным немецким
родственникам, судившимся из-за набоковского наследства в то
время, как он, бедствуя, скитался из пансиона в пансион [12].
Физическое отвращение вызывает описание «серых бутербро-
дов», которые жуют немецкие рабочие, «пудовых шуток» обывате-
лей, сцены отдыха немецких бюргеров возле Грюневальдского озе-
ра: «Сероногие женщины в исподнем белье сидели на жирном сером
песке, мужчины одетые в грязные от ила купальные трусики, гоня-
лись друг за другом» [13], нечистоплотность пансионов: «Эта ванна
была вся снутри облеплена хозяйскими волосами, сверху на верёвке
зловонно сохли безымянные тряпки, а рядом у стены стоял старый,
пыльный, поржавевший велосипед» [14].
Сфера немецкой культуры также для Набокова являлась вопло-
щением примитива и вторичности. Так, он отмечает вошедшие в мо-
ду военную музыку, «ремесленную» поэзию, «бесталанное» искус-
ство карикатуры и даже в любимой им энтомологии отказывает не-
мецким учёным в приоритетах, отмечая их консерватизм, устарев-
шие взгляды и заботу о материальной выгоде: «Немцы силились не
замечать новых течений и продолжали снижать энтомологию едва
ли не до уровня филателии» [15].
Сарказм писателя нашёл выход в коротком рассказе «Путеводи-
тель по Берлину», написанном в декабре 1925 года. Рассказ состоит
из пяти частей, вполне описывающих «чужой» мир: 1 ч. – Трубы;
2 ч. – Трамваи; 3 ч. – Работы; 4 ч. – Эдем; 5 ч. – Пивная. Среди мо-
тивов, проходящих через весь текст, отметим оппозицию «звериное
– человеческое». Собственно, к «человеческому» относятся лишь
образ рассказчика и «белокурого ребёнка», в будущем воспомина-
9
нии которого должно сохраниться рассказанное. Всё остальное, с
одной стороны, имеет вполне реальные черты жизни Берлина, что
дало возможность немецкому литературоведу Дитеру Циммеру про-
читать рассказ как документальный текст и проиллюстрировать его
чёрно-белыми фотографиями 20-х гг. ХХ века. С другой стороны,
всё описываемое в рассказе подчёркивает звериную сущность окру-
жающего, что даёт возможность воспринимать образ города как не-
коего наводящего ужас монстра. Основными его характеристиками
становятся «железность» (трубы, трамваи, рельсы, монеты, пугови-
цы мундира, чугунные молоты, почтовые ящики, решётки клеток),
«агрессивность» (жёсткие грубые руки трамвайного кондуктора,
грубые пальцы, тряска трамвая, дребезжание фургона, резкие звуки
уличных работ, резкие движения, клетки Зоологического сада,
«жерла» труб, «бомба» лиственницы, вагонная «корма», морские
звёзды о пяти концах, даже черепаха напоминает «гугнивого крети-
на, которого вяло рвёт безобразной речью») и «примитивность» (ин-
тересы только физиологического характера – пивная, бутылки; пе-
карь «ангельского» вида; грузчики, переносящие мясные туши; убо-
гая, неопрятного вида еда; биллиард; газеты; отсутствие индивиду-
альности: имя «Отто» с симметрично расположенными буквами,
подходящее к трубе с её двумя отверстиями; сексуальные аллюзии:
«есть что-то вроде покорного ожидания самки в том, как второй ва-
гон ждёт, чтобы первый, мужеский, кидая вверх лёгкое трескучее
пламя, снова подкатился бы, прицепился»).
Не последнюю роль в отторжении Берлина для Набокова играла и
специфичность берлинского пространства: «чужое» на границе со
«своим», ставшим «чужим», проникновение сюда реалий советской
жизни – газет и журналов, советских чиновников, свободно преодо-
левавших границы, закрытые для эмигрантов, а также толпы быв-
ших соотечественников, наводнивших город и вполне освоившихся
в этом пространстве. Всё это опошляло пафос изгнанничества, соз-
давало видимость прежней жизни и прежней культуры, в прямом
смысле – «Москвы» на Шпрее. Потому через романы «Защита Лу-
жина» и «Подвиг» и проходит вполне чеховский лейтмотив –
«В Берлин! В Берлин!», что Берлин для Набокова ассоциируется с
топосом Москвы, чуждым топосу Петербурга: «Но, пожалуй, самым
неожиданным в этом новом, широко расползавшемся Берлине, та-
10
ком тихом, деревенском, растяпистом по сравнению с гремящим,
тесным и нарядным городом Мартынова детства, – самым неожи-
данным в нём была та развязная, громкоголосая Россия, которая та-
раторила повсюду – в трамваях, на углах, в магазинах, на балконах
домов» [16].
И более того. Распознание в «чужом» – «своего чужого», тенден-
ции к тоталитаризму [17], позволило Набокову их отождествить, и,
отождествив, отторгнуть: «Я, кстати, горжусь, что уже тогда, в моей
туманной, но независимой юности, разглядел признаки того, что с
такой страшной очевидностью выяснилось ныне, когда постепенно
образовался некий семейный круг, связывающий представителей
всех наций: жовиальных строителей империи на своих просеках
среди джунглей; немецких мистиков и палачей; матёрых погромщи-
ков из славян [...]» [18].
Несостоявшийся «роман» Набокова с Берлином закончился бес-
славно. Как, собственно, не состоялись «романы» и с другими горо-
дами и странами мира – Англией, Францией, Америкой. Добившись
своего, славы и денег, в наконец спокойной и обеспеченной старости
в Швейцарии, в маленьком курортном городке Монтрё, в фешене-
бельном отеле, где когда-то в начале 20-го века останавливалась се-
мья русского царя, и где он провёл последние 16 лет своей жизни,
став единственным из русских авторов, принадлежавших всему ми-
ру, а не одной национальности или одному языку, – он не переставал
терзаться, мучился в снах только одним Градом, Китежем, потерян-
ным Эдемом – Петербургом.
Его путём – из Берлина всё дальше на запад – во Францию, Аме-
рику, Канаду – прошли тысячи эмигрантов. Первая волна русской
эмиграции схлынула, оставив после себя легенды и фотографии в
старых газетах.
ЛИТЕРАТУРА
1. Stas M. Kleinböhmen in Potsdam – die Weberkolonie Nowawes // Pots-
damer Ge(h)schichte – Berlin-Brandenburg, 2007. – S. 64.
2. Winkel C., Kunow T. Eine Allee des Prunkes // Ibid. – S. 34.
3. Wietzorek P. Das historische Berlin. – Petersberg, 2006. – S.33.
4. Urban T. Russischer Mikrokosmos am NEPski-Prospekt // Urban
T.Russische Schriftsteller im Berlin der zwanziger Jahre. – Berlin, 2003. –
S. 9-21.
11
5. Набоков В. Другие берега. – М, 1989. – С.135.
6. Zimmer D. Chronik der Berliner Jahre // Zimmer D. Nabokovs Berlin. –
Berlin, 2001. – S.144-152.
7. Zimmer D. Lebensunterhalt // Там же. – S.134 –135.
8/ Толстой И. Несколько слов о «главном герое» Набокова // Набо-
ков В.В. Лекции по русской литературе. – М., 1998. – С.7.
9. Руссова С. Автор и лирический текст. – М., 2005. – С.226-235.
10. Набоков В. Другие берега. – С.147.
11. Там же. – С.54.
12. Там же. – С.37.
13. Там же. – С. 146.
14. Там же. – С. 222.
15. Там же. – С. 73.
16. Набоков В. Подвиг // Там же. – С.221.
17. См. рассказ В.Набокова «Облако, озеро, башня».
18. Набоков В. Другие берега. – С.129.
|
| id | nasplib_isofts_kiev_ua-123456789-31006 |
| institution | Digital Library of Periodicals of National Academy of Sciences of Ukraine |
| issn | XXXX-0092 |
| language | Russian |
| last_indexed | 2025-12-07T16:05:50Z |
| publishDate | 2008 |
| publisher | Інститут літератури ім. Т.Г. Шевченка НАН України |
| record_format | dspace |
| spelling | Руссова, С.Н. 2012-02-19T09:05:25Z 2012-02-19T09:05:25Z 2008 Набоковский Берлин / С.Н. Руссова // Русская литература. Исследования: Сб. науч. тр. — 2008. — Вип. XII. — рос. XXXX-0092 https://nasplib.isofts.kiev.ua/handle/123456789/31006 ru Інститут літератури ім. Т.Г. Шевченка НАН України Русская литература. Исследования Поэтика литературы ХХ века Набоковский Берлин Article published earlier |
| spellingShingle | Набоковский Берлин Руссова, С.Н. Поэтика литературы ХХ века |
| title | Набоковский Берлин |
| title_full | Набоковский Берлин |
| title_fullStr | Набоковский Берлин |
| title_full_unstemmed | Набоковский Берлин |
| title_short | Набоковский Берлин |
| title_sort | набоковский берлин |
| topic | Поэтика литературы ХХ века |
| topic_facet | Поэтика литературы ХХ века |
| url | https://nasplib.isofts.kiev.ua/handle/123456789/31006 |
| work_keys_str_mv | AT russovasn nabokovskiiberlin |