Реальность – литература – опера в книге Бориса Иванова «Даль свободного романа»
Збережено в:
| Опубліковано в: : | Русская литература. Исследования |
|---|---|
| Дата: | 2008 |
| Автор: | |
| Формат: | Стаття |
| Мова: | Російська |
| Опубліковано: |
Інститут літератури ім. Т.Г. Шевченка НАН України
2008
|
| Теми: | |
| Онлайн доступ: | https://nasplib.isofts.kiev.ua/handle/123456789/31007 |
| Теги: |
Додати тег
Немає тегів, Будьте першим, хто поставить тег для цього запису!
|
| Назва журналу: | Digital Library of Periodicals of National Academy of Sciences of Ukraine |
| Цитувати: | Реальность – литература – опера в книге Бориса Иванова «Даль свободного романа» / М.И. Назаренко // Русская литература. Исследования: Сб. науч. тр. — 2008. — Вип. XII. — рос. |
Репозитарії
Digital Library of Periodicals of National Academy of Sciences of Ukraine| _version_ | 1860080628756643840 |
|---|---|
| author | Назаренко, М.И. |
| author_facet | Назаренко, М.И. |
| citation_txt | Реальность – литература – опера в книге Бориса Иванова «Даль свободного романа» / М.И. Назаренко // Русская литература. Исследования: Сб. науч. тр. — 2008. — Вип. XII. — рос. |
| collection | DSpace DC |
| container_title | Русская литература. Исследования |
| first_indexed | 2025-12-07T17:16:23Z |
| format | Article |
| fulltext |
М.И. НАЗАРЕНКО
(Киев)
РЕАЛЬНОСТЬ – ЛИТЕРАТУРА – ОПЕРА
В КНИГЕ БОРИСА ИВАНОВА
«ДАЛЬ СВОБОДНОГО РОМАНА»
Роман Бориса Иванова (1886-1975) «Даль свободного романа»
(1959) по ряду причин остался почти не замечен литературоведени-
ем.1 Первая и единственная книга непрофессионального писателя,
вышедшая в свет при поддержке Д.Д. Благого, была встречена край-
не резкой рецензией Г.П. Макогоненко [1959], название которой го-
ворит само за себя: «Надругательство». Не менее отрицательной бы-
ла и оценка романа Ю.М. Лотманом [1980: 26, 75-76]. Впрочем,
позднее Лотман оценил роман Иванова иначе: «автор проявил хо-
рошее знание быта пушкинской эпохи и соединил общий странный
замысел с рядом интересных наблюдений, свидетельствующих об
обширной осведомленности» [Лотман 1997: 169]; книга содержит
«заслуживающие внимания идеи» [Лотман 1994: 424]. В итоге роман
Иванова рассматривался лишь в обзорах, посвященных отражению
образа Пушкина в литературе и рецепции «Евгения Онегина» [Лев-
кович 1967: 144-149; Усок 1979: 293-294; Альтшуллер 1998];2 назо-
вем также короткую и полную фактических ошибок заметку
А.Р. Палея [1993].
Роман Иванова структурно организован вокруг двух центров –
пушкинского романа в стихах и написанной на его основе оперы
(«лирических сцен») Чайковского. Цель писателя – не столько ре-
конструировать историю их создания, сколько домыслить подопле-
ку, неявные мотивы, определившие воплощение двух изначально
несхожих замыслов – поэтического и музыкального. Не будет пре-
увеличением сказать, что «Даль свободного романа» стала одним из
1 Цитаты приводим по изданию [Иванов 1959] с указанием страниц в
скобках.
2 Статья М.Г. Альтшуллера – единственная работа, которая содержит
биографические сведения о Борисе Иванове (со ссылкой на Ю.Н. Чума-
кова).
2
первых, если не первым опытом саморефлексии жанра криптоисто-
рии, окончательно сформировавшегося в русской литературе только
в 1990-е годы [Валентинов 2002]. Иванов по возможности тщательно
воспроизводит известные факты, связанные с жизнью и творчеством
Пушкина и Чайковского, однако дает им совершенно неожиданные
интерпретации.
Первая часть романа излагает биографию некоего молодого дво-
рянина начала XIX века – Евгения, которого приятели шутя называ-
ют Онегиным, в честь персонажа, упоминаемого в комедии Шахов-
ского «Не любо – не слушай, а лгать не мешай» (1818).1 В романе
Иванова именно эту «закулисную» роль взял Евгений, когда его
пригласили сыграть в любительском спектакле. В Одессе Евгений
рассказывает Пушкину о письме Татьяны, не зная, что поэт уже на-
чал работу над романом в стихах, где изобразил своего столичного
знакомца. Параллельно развивается история Заикина (пушкинского
Зарецкого), который во время наполеоновских войн был оскорблен
своим другом и соседом Холмским и теперь ищет способ отомстить
его сыну, Владимиру Холмскому (Ленскому).
Иванов первым из комментаторов обратил внимание на ряд во-
пиющих нарушений, сопровождавших дуэль Онегина и Ленского;
основные его выводы без оговорок (и, как правило, без ссылок2)
приняты современным пушкиноведением. Реконструкция мотивов
Зарецкого (геттингенский студент Ленский стрелял намного лучше
Онегина; по замыслу секунданта, он должен был убить Евгения и
поплатиться за это) не находит, разумеется, прямых подтверждений
в пушкинском тексте, однако и не противоречит ему.
Действие первой части обрывается накануне петербургской
встречи Евгения и Татьяны; вторая часть романа обращена к собы-
тиям, произошедшим полвека спустя, когда к Анатолию Чайковско-
му, брату композитора, явился сын Татьяны и князя N с тем, чтобы
через него потребовать от автора оперы переделки последней сцены.
Известно, что в первоначальной редакции Татьяна отвечала на лю-
бовь Онегина и только появление мужа спасало ее от падения. В до-
1 На совпадение фамилий в комедии и романе обратил внимание в
1920-е гг. Л.П. Гроссман. См.: [Мейер 2004].
2 Редкое исключение: [Лотман 1994: 424].
3
казательство серьезности своих намерений N рассказывает А. Чай-
ковскому о судьбе своих родителей. Генерал, узнав, что история его
жены изображена в романе, потратил жизнь на то, чтобы истребить
все свидетельства, которые могли бы привести современников и по-
томков к прототипам героев «Онегина».
Наконец, третья часть несколько неожиданно возвращается в
прошлое и описывает окончание работы Пушкина над романом – без
каких-либо отсылок к истории «подлинных» Евгения и Татьяны.
Читателю, несомненно, трудно принять то, что в романе Пушкин
«представлен в облике нескромного газетного репортера, выносяще-
го на обозрение публики интимнейшие стороны жизни реальных
людей» [Лотман 1980: 26]. Однако текст романа организован более
сложно, чем это казалось его первым читателям. «Письмо Заикина к
князю N апокрифично, так же, как беседа его с Пушкиным» (377), –
указывает автор сразу после того, как представил и беседу, и письмо
полноправной реальностью в пределах романного сюжета.1 Утвер-
ждая «апокрифичность», то есть вымышленность всех событий,
«внешних» по отношению к «Евгению Онегину», писатель тем са-
мым принимает «приговор», вынесенный князем N: «[Все] персоны
пиесы [т.е. «Онегина»] должны в выморочном состоянии понимать-
ся […]» (376). Таким образом, отрицание достоверности вымысла
превращается в ироничное его утверждение: автор лишь следует
приговору своих же (и пушкинских) героев. Заведомо вымышлен-
ный факт (основанный, впрочем, на указании восьмой главы) – на-
писание Онегиным мадригала Татьяне – «подтверждается» ссылкой
на публикацию в «Московском телеграфе» стихотворения, подпи-
санного «....въ» (520-521). Так само понятие исторического/литера-
турного факта в «Дали свободного романа» становится зыбким.
Добавим, что автор последовательно выступает в роли не созда-
теля, но исследователя, комментатора – и даже публикатора рукопи-
си Анатолия Чайковского. В чем опять-таки уподобляется Пушкину:
1 Ср. также «публикацию» в прологе ко второй части романа статьи
Н.А. Полевого о «Гробовщике», которая, впрочем, написана никогда не
была, что «можно считать упущением со стороны Николая Алексеевича
Полевого […]» (413).
4
маршрут и хронологию путешествия Онегина Иванов реконструиру-
ет «по пушкинским записям» (302).
Взаимодействие реальности и литературы оказывается главной
темой «Дали свободного романа», и оценить своеобразие ее вопло-
щения возможно на фоне пушкиноведческих исследований и худо-
жественных произведений о поэте, рассматривающих ключевую для
романа Иванова проблему прототипов в пушкинском творчестве.
Напомним, что проблема эта в русском литературоведении пер-
вой половины ХХ века имела и методологическое значение, по-
скольку была напрямую связана с вопросами «эволюции» и «генези-
са» литературы, в терминологии Ю.Н. Тынянова. Не случайно, что
одни и те же гипотезы – например, о том, что Кюхельбекер был про-
тотипом Ленского, – в ранних и поздних работах Тынянова встрое-
ны в принципиально различный контекст. В монографии «Архаисты
и Пушкин» (1926) автор рассуждал о связях «схем героев» и «фа-
бульных рамок» [Тынянов 1968: 118-119], в статье «Пушкин и Кю-
хельбекер» (1934) он дал подробный историко-биографический ана-
лиз, согласно которому уже не внутренние характеристики текста
определяли отбор жизненного материала, но «портретные черты
прототипа, оставшиеся вне поэмы», мотивировали поведение героя
[там же: 285].
Формализм трактовал героя прозаического текста как «объедине-
ние под одним внешним знаком разнородных динамических элемен-
тов», деформированных «в ходе стихового романа» [Тынянов 1977:
56].1 Это представление, от которого Тынянов вынужден был отка-
заться в 1930-е годы, противостояло двум мощным направлениям в
изучении «Онегина», не потерявшим влияния до сих пор.
Первое, восходящее к «реальной критике», рассматривало героев
романа в стихах как представителей определенных социокультур-
ных типов. Достаточно назвать такие известные работы, как «Евге-
ний Онегин и его предки» В.О. Ключевского (1887), «История рус-
ской интеллигенции» Д.Н. Овсянико-Куликовского (1903-1910).
«Общественно-психологический», или «классовый» тип – «образ, в
1 См. также рассуждения Р.О. Якобсона о «колеблющихся характери-
стиках» героев «Онегина» («Заметки на полях «“Евгения Онегина”» (1937)
[Якобсон 1987: 222].
5
котором выразились характерные черты психологии известного,
именно [в случае Онегина] – верхнего общественного строя» [Овся-
нико-Куликовский 1989: 11, 81]. Далее следуют конкретизации: «ти-
пическое исключение» [Ключевский 1990: 89], «тип великосветского
либерала», «родоначальник лишних людей» [Овсянико-Куликовский
1989: 77] и т.п., что дает возможность указать на «историко-генети-
ческих» (т.е. социальных) предков героя [Ключевский 1990: 89].
Представление о литературе как непосредственном отражении
действительности (в работах Ключевского, впрочем, представлена
более сложная картина) объединяет этот подход с другим направле-
нием исследований – поиском конкретных жизненных прототипов
героев «Онегина». Вспомним категорические утверждения
М.О. Гершензона о совершенной правдивости и автобиографично-
сти творчества Пушкина, В.Ф. Ходасевича – о его «глубоком авто-
биографизме» (на основании чего исследователь отождествил само-
убийцу-русалку с «крепостной любовью» Пушкина Ольгой Калаш-
никовой) и т.п.
Однако противостоял таким взглядам не только имманентный
анализ Ю.Н. Тынянова (и испытавшего его влияние Л.С. Выгот-
ского), но и подход В.В. Вересаева. Последний резко полемизировал
с Гершензоном и Ходасевичем («Об автобиографичности Пушкина»,
1925), утверждая, что Пушкин «менее автобиографичен, чем какой-
либо иной поэт» [Вересаев 1996: 225], однако в цикле новелл «Поэт
(Комментарии)» (1924) Вересаев пришел к своего рода «обратному
автобиографизму»: все возвышенное в текстах Пушкина возводи-
лось к более или менее низким поступкам поэта, причем по крайней
мере в одном случае текст («История села Горюхина») объясняется
через обращение к позднейшему (и, по мнению Вересаева, вполне
типичному) эпизоду – избиению слуги.
Парадокс в том, что и у Ходасевича, и у Вересаева художествен-
ный текст оказывается единственным источником реконструкции
биографического факта, убедительной исключительно в том случае,
если неопровержимой видится связь между реальностью и литера-
турой – прямая или «от противного».
С проблемой пушкинского (не)автобиографизма и поиска прото-
типов сталкивались, в первую очередь, биографы поэта, и фрагмент
из книги П.В. Анненкова «Пушкин в Александровскую эпоху»
6
(1874) может служить наглядным примером: «Две старшие дочери г-
жи Осиповой от первого мужа, Анна и Евпраксия Николаевны
Вульф, составляли два противоположные типа, отражение которых в
Татьяне и Ольге “Онегина” не подлежит сомнению, хотя последние
уже не носят на себе, по действию творческой силы, ни малейшего
признака портретов с натуры, а возведены в общие типы русских
женщин той эпохи» [Анненков 1874: 279]. Различение «портретов» и
образов, созданных «творческой силой», на материале пушкинского
творчества попытался последовательно – и не вполне убедительно –
провести В.В. Сиповский («Онегин, Татьяна и Ленский», 1899): для
него было несомненно различие между «коллективным типом»,
«черты которого собирает поэт», и «натурщиками», в число которых
входят как реальные прототипы, так и повлиявшие на писателя
книжные образы [Сиповский 1899: 3-4].1
Роман Бориса Иванова вступает в диалог со многими из назван-
ных концепций. (Кроме того, представляется вполне вероятной и
прямая зависимость от «Поэта» Вересаева, заметная на стилистиче-
ском уровне.2) Если «Даль свободного романа» и является «своеоб-
разным пределом» подхода, связанного с «домыслами о том, кого из
своих знакомых П[ушкин] “вклеил” в роман» [Лотман 1980: 26], – то
следует разобраться с тем, к каким выводам привел этот выход за
пределы литературоведения.
Хотя история конкретных (и вымышленных Ивановым) прототи-
пов Онегина, Ленского и Татьяны является основой романа, саму
проблему прообразов писатель рассматривает более широко. В ро-
мане показаны «прототипы» не только героев, но ситуаций – иными
словами, дан тот историко-культурный контекст, вне которого собы-
тия «Евгения Онегина» непонятны даже на фабульном уровне.
1 Несколько неожиданное развитие метода Сиповского – и даже с ис-
пользованием той же терминологии – см.: [Дьяконов 1982]. На литератур-
ное, а не «жизненное» происхождение фабулы «Евгения Онегина» указал
еще Н.О. Лернер [1907].
2 Я.Л. Левкович [1967: 144] полагает, что в романе Иванова находит за-
вершение «галерея “ничтожных и пошлых Пушкиных”», начатая в вуль-
гарно-социологической прозе 1920-х гг., в т.ч. и в цикле Вересаева.
7
Так, дуэль как явление европейской культуры – и кульминацион-
ное событие пушкинского романа – снова и снова возникает на
страницах книги, каждый раз представая по-новому:
– Эпизоды, расширяющие прямые указания исходного текста:
многочисленные дуэли Заикина-Зарецкого;
– Эпизоды, в которых эксплицируются неявные для современно-
го читателя культурные подтексты «Онегина»: поединки Холмского-
Ленского в Геттингене сделали молодого поэта гораздо более опыт-
ным дуэлянтом, чем Онегин, который «вряд ли умел стрелять» (400)
и, во всяком случае, вышел к барьеру «неподготовленным» (401). Из
этого следует, что смерть Ленского была случайностью – такой же,
как (и здесь Иванов снова расширяет контекст) ранение Долохова
Безуховым: «случайный прицел на большой дистанции и случайное
попадание неискушенного стрелка» (403);
– Дуэли Пушкина, в том числе известная дуэль с Зубовым, отра-
зившаяся в повести «Выстрел» (398). Показательно, что ранее один
из персонажей романа (все тот же Заикин) пересказывает аналогич-
ную историю дуэли как подлинное происшествие с неким Сильвест-
ровым («это я его Сильвио нарек», 88): еще одно доказательство то-
го, что «реальность» истории Онегина и Татьяны в «Дали свободно-
го романа» сугубо фиктивна. В художественном мире романа Силь-
вио и Онегин имеют реальных прототипов, но читателю тут же дают
понять, что на самом деле и Сильвестров, и Евгений смоделированы
на основе пушкинских текстов.
– Дуэли в самом широком смысле слова: несостоявшиеся по-
единки Александра I и Меттерниха, Фридриха Великого и его офи-
цера (134-135) дают представление о сложности дуэльного этикета;
«самым храбрым солдатом и дуэлистом в мире» оказывается Напо-
леон, поскольку его «поле чести – вся Европа» (102).
– Дуэль как явление, жестко связанное с определенным социаль-
ным кругом (и определенным временем). Ричардсон – «сын бедного
столяра, типографщик, мещанин» – ничего не понимал «в дворян-
ской шпаге», описывая поединок Ловласа и Мордена в «Клариссе»
(115); по этой же причине английский писатель и не достоин того,
чтобы его вызвали на дуэль обиженные читатели («всенародно сни-
му с него парик, а если сердце мне подскажет, то и поколочу преиз-
рядно», 553).
8
Исключенным из системы дуэльного кодекса оказывается и чита-
тель, которому требуется подробное толкование событий шестой
главы «Онегина»: чему и посвящены многие страницы «Дали сво-
бодного романа». Не забудем, что в комментарии Н.Л. Бродского
[1957] намеренное и неоднократное нарушение правил дуэли Зарец-
ким и Онегиным не оговаривается вовсе. В комментарии
С.М. Бонди, хотя и отмечено, что «вызов на дуэль и самая дуэль со-
провождались целым рядом формальностей, за строгим соблюдени-
ем которых следили секунданты», говорится лишь, что «Онегин, на-
рушив все правила дуэли, выбрал себе секундантом лакея» [Пушкин
1936: 145, 146].
Таким образом, «прототипическими» оказываются не конкретные
ситуации, но исторический контекст в целом. Поскольку в книге
Иванова действуют и Федор Толстой-«Американец» – общепри-
знанный прототип Зарецкого, о чем в романе он говорит сам (8-9), –
и вымышленный Заикин, вопрос о прототипах переносится в ту же
историко-культурную плоскость, в которой его поставил Ключев-
ский. Переносится «от обратного»: история «подлинного» Зарецкого
оказывается лишь одной из многих, однотипных.1
Добавим к этому, что тема дуэли рассматривается Ивановым и в
контексте пушкинского творчества: вводятся тема мести и тема
«первенствования». Автор находит их во многих произведениях
«болдинской осени» (384-385, 403-404). «Отложенная» дуэль пере-
носится в сюжет «Дали свободного романа» из «Выстрела»; при
этом Сильвио весьма спорно трактуется как шаржированный Зарец-
кий. Тема мести связывается не только с «Выстрелом», но и с «<Ру-
салкой>» (198). Социальный, культурный и литературный пласты
оказываются неразделимы.
1 «[…] Пушкин взял у Толстого лишь те черты, которые были необхо-
димы его Зарецкому; он смешал их со своим вымыслом [...] и ввел их в
нужном для романа аспекте», – говорит автор в одном из отступлений и до-
бавляет: «Так же, как в образе Сильвио (“Выстрел”), быть может, частично
отразил он черты подполковника И.Л. Липранди и А.И. Якубовича, у кото-
рого состоялась отложенная дуэль с Грибоедовым» (391). Ср. также обсуж-
дение прототипов грибоедовской Татьяны Юрьевны (367).
9
В кавказских сценах «Дали свободного романа» с «Отрывками из
путешествия Онегина» соединяются не только пушкинские же
«<Роман на кавказских водах>» и «Путешествие в Арзрум», но и уз-
наваемые мотивы «Героя нашего времени» и «Казаков».
Напомним, что в набросках Пушкина к «Роману...» герои названы
именами реальных лиц, их прототипов. Игра с «подлинными» ге-
роями «Онегина» потому и возможна, что Иванов приводит приме-
ры использования и преображения в творчестве Пушкина элементов
реальности. История Адриана Прохорова (действительно державше-
го лавку напротив московского дома Гончаровых), к которому после
публикации повести «Гробовщик» стали ходить досужие читатели,
становится иронической параллелью к печальной судьбе Татьяны и
князя N.1
Таким образом, с «Онегиным» Иванов связывает и целый ряд со-
вершенно самостоятельных текстов Пушкина – подчеркивая типич-
ность, или, если вспомнить знаменитые слова Белинского, «энцик-
лопедичность» романа в стихах. Помимо уже указанных, назовем
незаконченную повесть «<Гости съезжались на дачу>» («подлин-
ный» Евгений был и прототипом Минского, 321), «<Заметку о холе-
ре>» (317), «Метель» (194), предисловие к «Повестям Белкина» –
причем характеристика добродушного соседа И.П. Белкина перено-
сится на зловещего Заикина (218). Во многих случаях (хотя далеко
не всегда) автор не только цитирует текст или дает очевидную от-
сылку к нему, но и называет его прямо, видимо, не полагаясь на па-
мять читателя.
Целые эпизоды строятся на контаминации исторических и лите-
ратурных данных. Значительная часть романа представляет собой
описание того исторического фона, на котором разворачиваются со-
бытия «Онегина» (а также «Медного всадника» и других произведе-
ний Пушкина) – и наоборот: литературные, художественные свиде-
тельства оказываются источниками исторических описаний. Так, в
одной из глав Иванов ссылается на «Ярмарку тщеславия» Теккерея,
1 По мнению Я.Л. Левкович [1967: 147], глава о гробовщике должна
«подчеркнуть повторность, многократность действия, т. е. привести к вы-
воду, что постоянным творческим методом Пушкина было простое фикси-
рование известных фактов […]».
10
«которая в отношении достоверности характеристик расценивается
не ниже документов, подкрепленных судебными или нотариальны-
ми печатями» (121). То же писатель мог бы сказать и об «Онегине» –
не случайно роман открывается диалогом Пушкина и Вяземского,
обсуждающих важный вопрос: не является ли Онегин анахронизмом
в николаевской России.
Такое глубокое погружение «Евгения Онегина» в современный
ему контекст приводит к тому, что сам текст романа в стихах оказы-
вается недостаточным для его понимания (в том числе и понимания
современниками Пушкина). Помимо истолкования реалий начала
XIX века необходимым оказывается и обращение к «дополнитель-
ным материалам». Начиная с 1830-х годов («Ты говоришь: пока
Онегин жив, / Дотоль роман не кончен...») и до наших дней не пре-
кращаются всевозможные попытки «реконструировать» продолже-
ние «Онегина» – с привлечением черновиков Пушкина и фрагментов
«десятой главы». Даже Р.О. Якобсон, иронически критиковавший
«предположение о том, что Онегин представляет прежде всего исто-
рический тип», и гипотезы Герцена и Ключевского [Якобсон
1987: 222], не смог уйти от неизбежных рассуждений об участи ге-
роев после декабрьского восстания [там же: 224].1
Версия Иванова, с одной стороны, достаточно нетривиальна для
1950-х гг. – по замечанию Я.Л. Левкович [1967: 147], «судьба приго-
товила Онегину участь, которую Пушкин предрекал Ленскому, он
“женился степенно — на местной девице Гвоздиной, вальяжной,
чуть переспелой красавице”» (574). (Однако «обыкновенный... удел»
– лишь один из несбывшихся вариантов жизни Ленского.) Трактовка
Ивановым образа Онегина – и в авторской речи, и в устах молодого
князя N, – чрезвычайно близка к беспощадным оценкам Писарева, в
том числе – к его прогнозам относительно возможных отношений
Онегина и Татьяны. Мнимая значительность Онегина подчеркивает-
ся и тем, что само прозвище «Онегин» он получил в честь персона-
жа, который так и не показывается на сцене в пьесе Шаховского; та-
кой подход близок не столько Писареву, сколько Тынянову, для ко-
торого, как известно, литературный герой являлся «мнимым средо-
точием» текста [Тынянов 1977: 146].
1 О «дописываниях» «Онегина» см.: [Альтшуллер 1998].
11
С другой же стороны, именно в своем постоянном обращении к
черновикам «Онегина» Иванов сходится с советской пушкинисти-
кой. Черновики обретают ту же степень достоверности, что и основ-
ной текст, а, возможно, и большую. Вспомним, что почти все безна-
дежные попытки выстроить хронологию «Евгения Онегина» опира-
ются на пушкинские наброски или внешние по отношению к роману
высказывания – например, письма.
В большинстве случаев цитируемые черновики должны допол-
нять и расширять картину, представленную в основном тексте «Оне-
гина». Так, первый приезд Евгения к Лариным описывается с ис-
пользованием одного из вариантов III строфы третьей главы:
Поджавши руки, у дверей
Сбежались девушки скорей
Взглянуть на нового соседа,
И на дворе толпа людей
Критиковала их коней.
Эпизод прогулки Онегина по петербургской набережной вырас-
тает из одной фразы, вынесенной в эпиграф к соответствующей гла-
ве: «На Невской набережной встретил 6-го мая... Глава 7-я чернов.»
(104). Здесь показательно и то, что бытовой фон взят не из пушкин-
ского романа, но из «Старого Петербурга» М. Пыляева (внешний
контекст) [Лотман 1980: 75], – и то, что в данном случае пушкин-
ский черновик чрезвычайно запутан и не представляет ничего
целого:
[Я с ней гулял]
[Как пуст П. Б.]
[Я с нею встретил]
[вчера я]
[На Невск<ой> набережной встретил]
[6го мая <?>]
Психология Евгения, его светские и любовные отношения рекон-
струируются по «Альбому Онегина» – как известно, не вошедшему в
седьмую главу; чувства Евгения после визита к Лариным изображе-
ны в «запис[и] Пушкина, которая им не опубликована» (192) – име-
ются в виду черновики V-VI строф третьей главы.
Более сложный случай: Онегин «скоро забыл» о пожарских кот-
летах, «а прославил их Пушкин в письме к С.А. Соболевскому»
(256). Но детали, которые могут показаться реминисценцией из это-
12
го известного стихотворного послания («Отъехав от Валдая, [Евге-
ний] судил о нем лишь по нарумяненной бабе, которая с блудливой
лаской нахально всучила ему связку баранок», 256), также оказыва-
ются взятыми из черновиков:
Здесь у привя<зчивых> крес<тьянок>
Берет — — — он баранок
Отсутствие черновиков и, соответственно, невозможность к ним
обратиться оказываются в романе Иванова чрезвычайно значимыми
и получают фикциональную мотивировку. Черновики шестой главы
не сохранились, так как их добыл и уничтожил муж Татьяны: имен-
но шестой, потому что в ней одной дается конкретная топографиче-
ская привязка событий («В пяти верстах от Красногорья, / Деревни
Ленского...») (572-573).
Читатель «Дали свободного романа» должен или помнить черно-
вики «Онегина», или справляться с ними, чтобы заметить полемику,
которую автор ведет с Пушкиным.
«– Почему [бурлаки] не поют? – спросил Евгений лоцмана.
Было похоже, что лоцмана удивил вопрос.
– А с чего бы им петь? И дыханию мешает. Вот на привале ну по-
рой кто-нибудь и начнет. А поднесете на вино – и вовсе запоют»
(304). «Евгений думал, что бурлаки непременно поют
Про тот разбойничий приют,
Про те разъезды удалые,
Как Стенька Разин в старину
Кровавил Волжскую волну.
Поют про тех гостей незванных
Что жгли да резали» (307).
Между тем, в черновике «Путешествия Онегина» поэтическая
картина показана как объективная реальность:
[Струится] Волга — бурлаки
Опершись на багры стальные
Унылым голосом поют –
Про [тот] разбойничий приют –
Авторский (пушкинский) текст в романе Иванова не раз оказыва-
ется ощущениями Онегина: утверждается, что изображение русской
жизни слишком узко (снова традиция Писарева и социологов 1920-х
гг.!), но Пушкин «оправдан» тем, что его точка зрения объявляется
13
точкой зрения героя. Этому соответствует последовательное сниже-
ние образа Онегина, о чем мы уже говорили.
Следовательно, в художественном мире «Дали свободного рома-
на» текст «Онегина» оказывается «неполным» еще по одной причи-
не: все события романа в стихах окрашены или субъективностью ге-
роев, поведавших о них Пушкину (Евгений рассказал Пушкину свою
историю «с легкой насмешечкой», «стесняясь, поэтому иронизируя»,
344), или творческим вымыслом самого Пушкина. О смерти дяди
Евгения он написал еще до того, как узнал подробности («А правда,
будто ты дядюшку в живых уже не застал? Значит, правда? Это хо-
рошо», 344); письма Татьяны Пушкин не читал, поэтому его «вер-
сия» с подлинным текстом имела немного общего (526); «в дни соз-
дания первой главы поэт свою кишиневскую желчь отнес к Петер-
бургу» (173); на полях «Онегина» князь N оставил помету «Нагло
врет» (583) и т.п.
Это вводит важную для романа тему (не)адекватности интерпре-
таций. Уже в прологе читатель встречает очевидно ложную оценку
«Онегина» и его героев, данную современником Пушкина М. Дмит-
риевым, который, в свою очередь, полагал неверными оценки само-
го автора «Онегина»: «Если хотите понять Татьяну, отмахивайтесь
от подсказов Пушкина» (17). И далее в тексте книги Иванова, осо-
бенно во второй части, регулярно возникают споры, критические от-
зывы, оценки романа в стихах, возникающего на глазах читателя.
Роман Пушкина не вполне соответствует «реальности», восприятие
читателей не вполне адекватно «Онегину». Частью текста «Дали
свободного романа» становятся иллюстрации: рисунки Пушкина
(«портреты» героев,1 воплощающие авторское вúдение) и вульгар-
ные рисунки А.В. Нотбека из «Невского альманаха на 1829 год»,
ставшие мишенью полупристойных пушкинских эпиграмм. Не при-
водится только один рисунок из серии – изображающий Татьяну: он
«пошл до порнографичности» (543), но в то же время он – единст-
венный, который обсуждается героями «Дали свободного романа».
Вульгаризацию великого литературного (далее мы увидим, что и му-
зыкального) произведения в читательском восприятии Иванов обо-
1 Которые, как позже доказала Т.Г. Цявловская, являются портретами
знакомых Пушкина и не имеют отношения к «Онегину».
14
значает словом «молва» (название пролога ко второй части, 413).
Это и попытки поиска реальных прототипов – чему как будто пота-
кает «Даль свободного романа»; и распространение слухов об авторе
– Пушкин не раз оказывается в том же двусмысленном положении,
что и «подлинная» Татьяна, когда не может опровергнуть очевидные
и оскорбительные для него вымыслы (225, 424-427)
Иванов выстраивает ряд текстов, аналогичных «Онегину» по спо-
собу функционирования в культуре. То, что ряд этот не случаен,
подтверждают неоднократные и настойчивые упоминания состав-
ляющих его произведений: «Душеньки» И. Богдановича, настолько
значимой для современников, что она стала своего рода культурным
кодом (273-274); и «Клариссы» С. Ричардсона, выходившей, как и
«Онегин», отдельными выпусками, так что «все английское общест-
во с волнением следи[ло] за ходом болезни» героини (531). Показа-
тельно, что восприятию «Клариссы» посвящена вставная глава, не
связанная фабульно с основным текстом (551-555). В ней сходятся
важные для книги Иванова темы: реальность вымысла для читате-
лей, власть автора над героями и подчинение логике событий, кото-
рые выходят из-под авторского контроля и т.п. Кроме того, «ричард-
соновские образы наплывали через поколения на Татьяну» (689),
формируя, таким образом, целое мироощущение.
«Даль свободного романа» представляет собой предельное во-
площение читательских представлений о совершенной реальности
прочитанного текста – пушкинского или ричардсоновского. Текст
этот может и должен быть дополнен (поскольку письменная фикса-
ция реальности всегда ýже, чем она сама), но не может и не должен
быть искажен. Иванов указывает на проблему «пределов интерпре-
тации» (говоря современным языком), привлекая еще одно класси-
ческое произведение: оперу Чайковского, написанную по мотивам
пушкинского романа.
Композитор, как показал Иванов, не просто переложил стихи на
музыку – с неизбежными искажениями либретто (и даже дополне-
ниями из стихов Лермонтова и самого Чайковского), – но встроил
фабулу «Онегина» в чуждую Пушкину мировоззренческую систему.
«Чайковский интерпретировал сцену дуэли в обычном для него ас-
пекте судьбы» (399). Отсюда – и совершенно непушкинский финал
первой редакции оперы, в правомерности которого Чайковский, тем
15
не менее, был убежден. И в то же время опера возвращает поэтиче-
ское произведение к той низкой реальности, из которой оно создано:
ссора Онегина и Ленского – «весьма жизненная и удивительно по-
шлая сцена» (608); «зритель видел, что люди его круга выставлены
напоказ» (609) и т.д. Понятна реакция публики и, в частности, при-
сутствовавшего на премьере Тургенева: «слово кощунство пронес-
лось по зале» (610, курсив автора; Иванов цитирует М. Чайковского).
Негативная реакция на «доработку» пушкинской фабулы и по-
гружение ее в историческую реальность оказалась заложена в саму
структуру «Дали свободного романа». Если опера Чайковского –
«кощунство», то роман Иванова, как мы помним, – «надругательст-
во». Показательно, что вульгарные варианты интерпретации «Оне-
гина» в других видах искусства (иные обличья «молвы») также при-
сутствуют в романе: картина, изображающая Онегина и Татьяну как
Адама и Еву (563), и опубликованный в 1830 г. водевиль Д. Струй-
ского «Онегин и Татьяна, или Прерванное свидание» (575).1
Дальнейшую судьбу «лирических сцен» Чайковского Иванов
уподобляет судьбе пушкинского романа: оба произведения в отрыве
от начального контекста и авторского замысла переживают транс-
формацию, прежде всего жанровую: «Так приспособлялось интим-
ное музыкальное произведение к театральному шаблону, и чем
дальше оно уходило от замыслов композитора, тем все ближе оказы-
валось к пониманию публики. [...] “Лирические сцены” восприни-
маются теперь легко, без недоумения, как романтическое прошлое, –
ведь эпоха Пушкина за это время ушла в даль исторической пер-
спективы, никакие костюмы и слова теперь уже никого не шокиру-
ют. И, самое главное, к ним уже привыкли» (616).
История написания оперы важна для Иванова и еще по одной
причине: хорошо известные и совершенно достоверные факты свя-
зывают ее со сквозной темой романа – отношениями реальности и
литературы. «Лирические сцены» были задуманы в то самое время,
когда Чайковский получил письмо с признанием в любви от своей
будущей жены – и прочитал его как аналог письма Татьяны. Соот-
1 См. также краткий обзор «подражательно-пародийных произведений»
по мотивам «Онегина» (561-562); факты заимствованы Ивановым из рабо-
ты И.Розанова [1934].
16
ветственно, и свое поведение он строил, отталкиваясь от романа:
считая это знаком судьбы, повел себя не как Онегин, согласился на
брак, не испытывая нежных чувств к невесте, что и стало причиной
личной трагедии и нервного срыва.
В этом контексте становится понятна функция третьей части
«Дали свободного романа», в которой не появляется ни один из вы-
мышленных («подлинных») героев книги. Каждая из частей изобра-
жает один из аспектов взаимодействия реальности и литературы.
1. «Онегин» – реальность становится непосредственной (и бук-
вально переданной) основой художественного текста. (При том, что
поступки героев – прежде всего Татьяны – в свою очередь мотиви-
рованы литературной традицией.)
2. «Татьяна» – текст определяет судьбу изображенных в нем лю-
дей, и определяет трагически; столь же трагичны попытки строить
жизнь на основе «уроков» литературы.1
3. «Пушкин» – завершение романа и сожжение десятой главы оп-
ределяется отказом Пушкина от «низких истин» (Иванов напомина-
ет, что «Герой» написан в ту же Болдинскую осень; 665-666). Образ
Татьяны, верной мужу, оказывается не отражением реальной, знако-
мой Пушкину женщины, – но идеальным образцом для невесты по-
эта. Литература пытается влиять на действительность – уже целена-
правленно, – но все помнят, каким оказался финал жизни поэта.
Парадоксально, однако роман, чья фабула строится на погруже-
нии художественных текстов в историческую и бытовую реальность,
кажется, утверждает пагубность любых взаимоотношений литерату-
ры и действительности, кроме сугубо эстетических. (При этом Ива-
нов, в отличие от Вересаева, не только не разводит «два плана» –
жизнь и творчество Пушкина, – но последовательно их соотносит.)
Ключевым поэтическим фрагментом оказываются не строки «Оне-
гина», а стихотворение В. Туманского, написанное, когда Пушкин
только начал работу над романом:
1 Еще одна ироническая параллель – в прологе к роману: Федор Тол-
стой-«Американец» решает учить грамоте детей, чтобы ничем не отличать-
ся от Зарецкого (9). Понятно, что никаких печальных последствий это
иметь не может.
17
С душой, надеждою согретой,
Хочу в дни лучшие мои
Любимой быть я для любви,
А не затем, чтоб быть воспетой.
«А я отроду не слушал ничего откровеннее», – говорит у Иванова
Пушкин (340).
Мы не преувеличиваем художественных достоинств книги Бори-
са Иванова (впрочем, талантливой): слишком очевидно, что перед
нами роман непрофессионального литератора. Однако в традиции
русского историко-литературного романа эта книга занимает важное
место. Иванов, как прежде него Тынянов, исследует взаимодействие
реальности и литературы; как после него Окуджава – делает худо-
жественный текст основой исторических описаний.
ЛИТЕРАТУРА
Альтшуллер М. Биография Онегина – в руках пушкинистов // Новый
журнал (Нью-Йорк). – 1998. – Кн. 211. – Эл. ресурс: http://www.lebed.com/
1998/art696.htm
Анненков П. Александр Сергеевич Пушкин в Александровскую эпоху.
1799-1826 гг. – СПб., 1874. – VIII + 334 с.
Бродский Н.Л. Евгений Онегин. Роман А.С. Пушкина: Пособие для учи-
телей средней школы. – М.: Гос. уч.-пед. изд., 1957. – 432 с.
Валентинов А. Нечто о сущности криптоистории, или Незабываемый
1938-й // Валентинов А. Созвездье Пса. – М.: Эксмо-Пресс, 2002. –
С. 379-392.
Вересаев В.В. Загадочный Пушкин. – М.: Республика, 1996. – 399 с.
Дьяконов И.М. Об истории замысла «Евгения Онегина» // Пушкин: Ис-
следования и материалы. – Л.: Наука, 1982. – Т. 10. – С. 70-105.
Иванов Б.Е. Даль свободного романа. – М.: Советский писатель, 1959. –
716 с.
Ключевский В.О. Евгений Онегин и его предки // Ключевский В.О. Сочи-
нения. – Т. IX. – М.: Мысль, 1990. – С. 84-101.
Левкович Я.Л. Пушкин в советской художественной прозе и драматур-
гии // Пушкин: Исследования и материалы. – Т. 5. – Л.: Наука, 1967. –
С. 140-178.
Лернер Н. Заметки о Пушкине. I. Источник фабулы Онегина // Русская
старина. – 1907. – Т. CXXXII. – Декабрь. – С. 721-725.
Лотман Ю.М. Роман А.С. Пушкина «Евгений Онегин». Комментарий:
Пособие для учителя. – Л.: Просвещение, 1980. – 416 с.
http://www.lebed.com/
18
Лотман Ю.М. Смерть как проблема сюжета // Ю.М. Лотман и тартуско-
московская семиотическая школа. – М.: Гнозис, 1994. – С. 417-430.
Лотман Ю.М. Беседы о русской культуре: Быт и традиции русского
дворянства (XVIII – начало XIX века). – СПБ.: Искусство-СПБ, 1997. –
400 с.
Макогоненко Г.П. Надругательство: О книге Б. Иванова «Даль свобод-
ного романа» // Литературная газета. – 29.09.1959.
Мейер X. «Онегиных есть много» (Имя-цитата в качестве «закладки» и
перформативного повторения // Пушкин: Исследования и материалы. –
СПб.: Наука, 2004. – Т. XVI/XVII. – С. 259-284.
Овсянико-Куликовский Д.Н. Литературно-критические работы: В 2 т. –
Т. 2. – М.: Художественная литература, 1989. – 526 с.
Палей А. Научно-фантастический роман о Пушкине: Из воспоминаний
старого библиофила // Книжное обозрение. – 25.06.1993.
Пушкин А.С. Евгений Онегин. Роман в стихах / Ред. текста, примеч. и
объяснительные статьи С. Бонди. – М.-Л.: Изд. детской лит., 1936. – 323 с.
Розанов И. Пушкин в поэзии его современников // Литературное на-
следство. – Т. 16-18. – М.: Журнально-газетное объединение, 1934. – С.
1025-1042.
Сиповский В.В. Онегин, Татьяна и Ленский (к литературной истории
пушкинских «типов»). Оттиск из журнала «Русская Старина». – СПб., 1899.
– 44 с.
Тынянов Ю.Н. Пушкин и его современники. – М.: Наука, 1968. – 424 с.
Тынянов Ю.Н. Поэтика. История литературы. Кино. – М.: Наука, 1977. –
574 с.
Усок И.Е. Роман А.С. Пушкина «Евгений Онегин» и его восприятие в
России XIX-XX вв. // Русская литература в историко-функциональном ос-
вещении. – М.: Наука, 1979. – С. 239-302.
Якобсон Р.О. Заметки на полях «Евгения Онегина» // Якобсон Р.О. Ра-
боты по поэтике. – М.: Прогресс, 1987. – С. 219-224.
|
| id | nasplib_isofts_kiev_ua-123456789-31007 |
| institution | Digital Library of Periodicals of National Academy of Sciences of Ukraine |
| issn | XXXX-0092 |
| language | Russian |
| last_indexed | 2025-12-07T17:16:23Z |
| publishDate | 2008 |
| publisher | Інститут літератури ім. Т.Г. Шевченка НАН України |
| record_format | dspace |
| spelling | Назаренко, М.И. 2012-02-19T09:07:53Z 2012-02-19T09:07:53Z 2008 Реальность – литература – опера в книге Бориса Иванова «Даль свободного романа» / М.И. Назаренко // Русская литература. Исследования: Сб. науч. тр. — 2008. — Вип. XII. — рос. XXXX-0092 https://nasplib.isofts.kiev.ua/handle/123456789/31007 ru Інститут літератури ім. Т.Г. Шевченка НАН України Русская литература. Исследования Поэтика литературы ХХ века Реальность – литература – опера в книге Бориса Иванова «Даль свободного романа» Article published earlier |
| spellingShingle | Реальность – литература – опера в книге Бориса Иванова «Даль свободного романа» Назаренко, М.И. Поэтика литературы ХХ века |
| title | Реальность – литература – опера в книге Бориса Иванова «Даль свободного романа» |
| title_full | Реальность – литература – опера в книге Бориса Иванова «Даль свободного романа» |
| title_fullStr | Реальность – литература – опера в книге Бориса Иванова «Даль свободного романа» |
| title_full_unstemmed | Реальность – литература – опера в книге Бориса Иванова «Даль свободного романа» |
| title_short | Реальность – литература – опера в книге Бориса Иванова «Даль свободного романа» |
| title_sort | реальность – литература – опера в книге бориса иванова «даль свободного романа» |
| topic | Поэтика литературы ХХ века |
| topic_facet | Поэтика литературы ХХ века |
| url | https://nasplib.isofts.kiev.ua/handle/123456789/31007 |
| work_keys_str_mv | AT nazarenkomi realʹnostʹliteraturaoperavknigeborisaivanovadalʹsvobodnogoromana |