Особенности диалогизма в русской эссеистике рубежей ХХ века
Gespeichert in:
| Veröffentlicht in: | Русская литература. Исследования |
|---|---|
| Datum: | 2008 |
| 1. Verfasser: | |
| Format: | Artikel |
| Sprache: | Russisch |
| Veröffentlicht: |
Інститут літератури ім. Т.Г. Шевченка НАН України
2008
|
| Schlagworte: | |
| Online Zugang: | https://nasplib.isofts.kiev.ua/handle/123456789/31013 |
| Tags: |
Tag hinzufügen
Keine Tags, Fügen Sie den ersten Tag hinzu!
|
| Назва журналу: | Digital Library of Periodicals of National Academy of Sciences of Ukraine |
| Zitieren: | Особенности диалогизма в русской эссеистике рубежей ХХ века / Л.В. Садыкова // Русская литература. Исследования: Сб. науч. тр. — 2008. — Вип. XII. — рос. |
Institution
Digital Library of Periodicals of National Academy of Sciences of Ukraine| _version_ | 1859602719931629568 |
|---|---|
| author | Садыкова, Л.В. |
| author_facet | Садыкова, Л.В. |
| citation_txt | Особенности диалогизма в русской эссеистике рубежей ХХ века / Л.В. Садыкова // Русская литература. Исследования: Сб. науч. тр. — 2008. — Вип. XII. — рос. |
| collection | DSpace DC |
| container_title | Русская литература. Исследования |
| first_indexed | 2025-11-28T00:27:51Z |
| format | Article |
| fulltext |
Л.В. САДЫКОВА
(Горловка)
ОСОБЕННОСТИ ДИАЛОГИЗМА
В РУССКОЙ ЭССЕИСТИКЕ РУБЕЖЕЙ ХХ ВЕКА
К числу актуальных направлений современного литературоведе-
ния относятся исследования жанровой специфики эссе, поскольку, с
одной стороны, это широко представленный в русской литературе
жанр (он существенно актуализирован в литературе ХХ века), кото-
рому принадлежит «роль экзистенциального зонда», «авангардного,
разведывательного жанра» (Е.Зыкова, Д.Урнов, И.Щербакова,
Е.Плоткина), с другой, он мало изучен, пока отсутствует его целост-
ная теория, которая бы позволяла определить особенности динами-
ки, функционирования эссе в русской художественной словесности
(проблема ставилась в работах К.Зацепина, Т.Ю.Лямзиной, Н.Б.Ру-
женцевой, Арк.Эльяшевича).
Одной из ведущих жанровых доминант эссе учеными признается
диалогичность (см. работы О.Б.Вайнштейн, О.И.Дуровой, В.Я.Кан-
торовича, Г.Померанца, И.В.Тихомировой, М.Г.Хелая, М.Эпштей-
на), особенности проявления которой, тем не менее, изучены не-
достаточно и представляют одну из актуальных проблем для ис-
следователей. Так, российский литературовед Г.Померанц определя-
ет диалог как неотъемлемую часть стиля эссеизма, с другой – как
«основу современной национальной традиции» [9:264]. Последняя
особенность в трудах ученого не проиллюстрирована, но она под-
тверждается нашими наблюдениями. Можно дискутировать о наяв-
ности именно национальной традиции, но очевидно совпадение
жанровых принципов эссе с общими интенциями русской литерату-
ры ХХ века к диалогизму и активном переосмыслению интеллекту-
ального опыта.
Цель настоящей статьи – проследить специфику диалогизма в
русской эссеистике ХХ века.
Особенности актуализации диалогичности в эссе могут быть опи-
саны с помощью термина «монодиалог», который определяется на-
ми как ведущий текстоорганизующий принцип и рассматривается
как тип высказывания, обеспечивающий, во-первых, размышления и
2
рассуждения самого автора-эссеиста, во-вторых, его обсуждение
обозначенных проблем совместно с реальными и потенциальными
участниками, чем обеспечивается сохранение паритета двух равно-
действенных структур «Я» автора-эссеиста и «Я» другого, участника
коммуникации.
Необходимость выделения предложенного понятия представля-
ется нам вполне логичным, и уже в определенном смысле оно наме-
чено учеными. Так, российский литературовед И.В.Нестеров отме-
чает, что произошло «...изменение роли, характера и наполнения
диалогов и монологов, что естественно ведет за собой появление но-
вых понятий в науке о литературе» [8:48]. Безусловно, ученый раз-
вивает теорию Бахтина, отмечавшего что: «Обновление монологиче-
ских жанров происходит за счет диалога» [2:207], то есть «на диало-
ге лежит печать не одной, а нескольких индивидуальностей» [2:211].
Безусловно, литература ХХ века дает примеры эффективной работы
именно этого механизма обновления жанров, и эссеистика в силу
своей природы (ведь сюжет мысли развивается именно в диалоге) в
первую очередь отражает данное явление.
Потребность в изучении диалогичности с новых позиций нашла
свое воплощение в ряде теоретических положений. Так, показатель-
ной является предложенная В.Шмидом модель «диалогизированного
нарративного монолога». [20:57]. В ее рамках рассматривается в
едином контексте диалог, монолог и нарративность как качества ли-
тературного произведения. Несомненно, данная модель является
привлекательной и для нас, но представляется достаточно услож-
ненной, поскольку и монолог, и диалог предполагают определенную
форму наррации.
Отечественный ученый Э.Шестакова оперирует понятием «моно-
диалог», включающем «попытки утверждения Я за счет себя-чужого
[...]: «Я, осложненное «группой спасения», в поисках общения с
Другим все более и более (незаметно для себя) переходит на моно-
диалог» [17:86], при этом, «Другость» есть внутреннее напряженное
представление, глубинное трансцендентальное ощущение, которое
дает, точнее, открывает вероятность для последующих модификаций
Я» [17:87].
Наиболее близкими нашим представлениям о моно-диалоге яв-
ляются суждения В.Библера о диалоге, о логике мышления, о миро-
3
вой и европейской культуре, о «многоместном множестве». Соглас-
но концепции ученого, «единый субъект мышления выступает как
некий размышляющий коллектив, некий «многоместный субьект»,
некий внутренний микросоциум» [3:56], что и подмечено нами в эс-
сеистике. То есть организующим началом эссе, точкой отсчета во
всех перипетиях эмоционально-напряженного общения эссеиста с
реципиентом является единое сознание автора (монологический ас-
пект), для которого принципиально важным является обеспечение
корректного диалога этих множественностей (диалогический ас-
пект). Имеется ввиду множество культурных кодов, к которым апел-
лирует автор эссе с целью углубления инициируемых им смыслов,
обеспечивая тем самым более сильное интеллектуальное воздейст-
вие на реципиента, и эти смыслы «образуют потенциальный гори-
зонт читателя» [5:146].
В определенном плане эта традиция была намечена еще в Антич-
ности, но развивалась в ином ключе. По утверждению А.Усмановой,
«С античных времен основной формой выражения собственной точ-
ки зрения являлось цитирование Авторитетов – так контрабандными
способами «протаскивалось» свое мнение. Эти конвенции представ-
ляют собой не что иное, как узаконенную форму передачи (репре-
зентации) иного опыта и трансляции чужих идей» [15:59-60]. В эссе
эти конвенции – активная цитация философов Античности с легкой
руки родоначальника французского эссе М.Монтеня приобрели не-
сколько иное назначение – стали мощным и действенным инстру-
ментом реализации интенций автора-эссеиста в утверждении той
или иной истины, ради достижения объективности которой автор-
эссеист и вступает в полемику, организует дискуссию вокруг инте-
ресующей его темы или проблемы.
Эти интенции обретают особую динамику и наполненность в ХХ
веке, в силу специфики художественного мышления этого столетия.
По глубокому убеждению А.Зверева, «в ХХ веке все эти эпохи ожи-
вают, наполняясь непосредственным и важным значением для со-
временного художника, часто ведущего диалог, как бы минуя близ-
кое по времени и устремляясь, наоборот, к хронологически далекому
или экзотическому. Так заявляет о себе новое культурное сознание,
для которого действительно существует единовременный соразмер-
ный ряд, а не выборочные звенья. Подобный синкретизм, вероятно,
4
следует признать важнейшей приметой культуры ХХ века, поставив
его в связь с окрепшим в этом столетии ощущением нашего времени
как завершения какого-то огромного этапа в истории человечества»
[6:52]. Эти общие особенности повлияли и на эссе, стимулируя его
диалогизм. В отличие от античных философов и Монтеня современ-
ные эссеисты в интеллектуальный диалог включают не только идеи
всех тех последующих философских и мировоззренческих систем,
которые оказываются в том или ином смысле полезными для целей
эссеистов. То есть мы полагаем, что на развитие имманентного
свойства эссе существенно повлияли общие интенции ХХ века к
диалогу, интегрированию всего предшествовавшего интеллектуаль-
ного и художественного опыта.
Наиболее ярко это отразили тексты рубежей ХХ века, то есть тех
периодов, когда русская эссеистика развивалась особенно интен-
сивно, выходя с периферии в центр литературного процесса. Попы-
таемся сопоставить особенности эссеистики Серебряного века и по-
стмодернистские тексты конца ХХ столетия с целью прояснить осо-
бенности проявления диалогичности эссе на этих двух этапах рас-
цвета данного жанра в русской литературе.
Эссеистика Серебряного века находится на грани философии и
литературы. Примером тому могут служить тексты А.Белого,
Н.Бердяева, О.Мандельштама, М.Цветаевой, Л.Шестова, П.Флорен-
ского.
В эссе «Мораль и пессимизм» Л.Шестов поднимает глобальную
тему, автор излагает свои размышления о том, что является перво-
причиной добра и зла. «Откуда добро и откуда зло?» – ставится во-
прос и в качестве возможных ответов предлагаются авторитетные
высказывания мыслителей прошлого – первого эллинского филосо-
фа Анаксимандра: «... зло пошло оттого, что отдельные вещи вырва-
лись из лона единого бытия и нечестиво захотели утвердиться в осо-
бенном, самостном состоянии» и последнего эллинского философа
Плотина: «...отдельные индивидуальные души оторвались от Едино-
го и, поскольку они отстаивают свою независимость, они живут во
зле» [18:37]. Понимание проблемы зла, истоков его появления и су-
ществования философами-эллинистами, весьма отдалённое во вре-
мени, остаётся весьма актуальным для его современной рефлексии:
«Особенное, самостное состояние», «отдельные индивидуальные
5
души» – это проявление эгоцентристского, индивидуалистского от-
ношения к миру, сосредоточенного на собственном «Я», порождаю-
щее зло на земле и причиняющее глубокие страдания близким лю-
дям и т.д. В своих размышлениях Шестов чаще всего отталкивается
от какой-либо авторской мысли и ведет с ней диалог (спорит, остра-
няет, развивает). Таким образом, он продолжает традицию, идущую
от античности и кристаллизировавшуюся в классическом эссе Мон-
теня, Паскаля. Фактически обсуждая, дискутируя, прилагая сентен-
ции прошлого к современности, Шестов высвечивает те особенности
своей эпохи, которые ему представляются доминантными и кризис-
ными одновременно. В эссе «Истина и добро» Шестов обращается к
высказыванию Спинозы из его «Этики»: «... если бы люди рожда-
лись свободными, у них не было бы понятия о добре и зле» [18:45].
В эссе «Сократ и бл. Августин» приводится высказывание Цицерона
о том, что «Сократ первый свёл философию с неба, поселил в горо-
дах, ввёл в дома и заставил рассуждать о жизни и нравах, о добре и
зле» [18:63]. То есть, реализуемый в эссе моно-диалог обнаруживает
множественность «Я» философа, сосуществование его собственного
«Я» – со множеством «Я» Другого – философов Античности – Пла-
тона, Аристотеля, Сократа, Анаксимандра, Плотина, в ряде других
эссе – европейских мыслителей разных исторических эпох –
Б.Паскаля, Р.Декарта, Г.Гегеля, И.Канта, Э.Гуссерля, С.Кьеркегора,
Ф.Ницше, Ф.Шеллинга, писателей – В.Шекспира, И.Гете, Ф.Досто-
евского, Л.Толстого, А.Чехова. Моно-диалог представляет собой ин-
теллектуально-философскую дискуссию эссеиста и суверенных ме-
таструктур, эстетико-философских систем, представляемых разно-
образными культурно-историческими парадигмами человеческой
цивилизации.
Те же интенции мы обнаруживаем в текстах современных эссеи-
стов.
В частности, в современной эссеистике актуализируется ком-
плекс проблем, который решался писателями и мыслителями Сереб-
ряного века. Например, в 2000-е годы получила новое осмысление
проблема Россия-Запад, это сохранение национальной идентичности
в условиях экспансии западной массовой культуры. Однако специ-
фика интерпретации этих проблем, а также модели организации ме-
тадиалога отличают тексты двух рубежей ХХ века.
6
Размышлениям о такого рода отношениях «Я» и «Другого» по-
священо эссе Георгия Авдошина «Русские классики в пыли». Автор
использует традиционную для эссе форму моно-диалога, построен-
ную на соединении точек зрения авторитетных мыслителей и собст-
венного комментария. Например, его размышления о сакральности
слова и литературоцентричности русской культуры получают свою
динамику именно в таком столкновении позиций, в остранении про-
блемы. «Дмитрий Сергеевич Лихачев писал о древнерусской литера-
туре: «Литература – священнодействие. Читатель был в каком-то от-
ношении молящимся. Он предстоял произведению, как и иконе, ис-
пытывая чувство благоговения». Уверен, эти слова можно отнести
не только к древнерусской, но и к классической литературе. Поэт в
России до недавнего времени был больше, чем писатель, но власти-
тель дум – и прочее, и прочее. Ныне отношение к литературе и писа-
телю изменилось. «Да не како [sic] ты писака?» – хочется обратиться
к тому же Владимиру Сорокину, утверждающему, что ничего такого
особенного в писателе нет. Впрочем, еще тихий и чуткий Василий
Васильевич Розанов начал развеивать миф о значительности и вели-
чии писателя и писательского труда. И девушкам не советовал вы-
ходить замуж за писателей, лучше за обычных людей, чиновников,
служащих, а еще лучше – за ремесленников. Писатели же – эгоисты,
и толку от них мало (если только они не зарабатывают этим денег,
как сам Василий Васильевич)» [1:120]. В этом контексте роль клас-
сиков, авторитетов, от мнения которых отталкивается эссеист игра-
ют не античные философа, как было у Шестова, а мыслители Сереб-
ряного века (Розанов) и современники (Лихачев), выступающие хра-
нителями национальной идентичности.
Охарактеризованная форма организации моно-диалога имеет
свои глубокие традиции и является наиболее распространенной. Од-
нако в последнее время особую популярность приобрела формы
«вымышленных диалогов» (О.Дурова), опробованных и в русской
эссеистике рубежей ХХ века. Благодаря им «эссе обретает черты по-
знавательной формы, сохраняя при этом литературно-художест-
венную «упаковку»: не прибегая к специфической философской
терминологии предельно заостряет мысль читателя именно на этом
философском осмыслении рассматриваемых проблем, при этом де-
монстрируется великолепное владение диалектикой спора. Жанр эс-
7
се становится в таком случае «жестко» вопрошающей формой, по-
степенно снимающей с истины покров за покровом» [4:152].
Если обратиться к традиции эссеистики, заложенной Серебряным
веком, то ярким примером могут служить глубоко полемичные и
ироничные вымышленные диалоги в эссе В.Розанова, которые отра-
жают встревоженность писателя состоянием русской жизни и рус-
ской литературы и направлены на активизацию нашего внимания
относительно этих глубоко волнующих писателя проблем: «В самом
деле, «почему»? Почему «век Николая» был «веком Пушкина, Лер-
монтова и Гоголя», а не веком Ермолова, Воронцова и как их еще.
Даже не знаем. Мы так избалованы книгами, нет – так завалены кни-
гами, что даже не помним полководцев. Ехидно и дальновидно по-
эты назвали полководцев «Скалозубами» и «Бетрищевыми». Но ведь
это же односторонность и вранье. Нужна вовсе не «великая литера-
тура», а великая, прекрасная и полезная жизнь. А литература мож.
быть и «кой-какая» – «на задворках». Поэтому нет ли провиденци-
альности, что здесь «все проваливается»? что – не Грибоедов, а Л.
Андреев, не Гоголь – а Бунин и Арцыбашев. Может быть. М.б., мы
живем в великом окончании литературы» [10:468].
На наш взгляд, именно эссеистическая проза В.Розанова побуди-
ла российского литературоведа Г.Померанца к заключению относи-
тельно «всплеска» русского эссе в ХХ веке, что отразилось и в ши-
роком применении писателями диалогов. По словам ученого, «фило-
софские размышления и диалоги вырываются с подчиненного места
в повествовании. Все больше становится эссе, свободных от повест-
вовательных задач, написанных художниками слова, – жанра, стоя-
щего где-то между статьей и поэмой в прозе» [9:262].
Укрепляется эта традиция в эссеистике русской литературной
эмиграции. В эссе Саши Соколова «На сокровенных скрижалях» мы
отмечаем ту же, что и у Розанова, напряженность внутреннего со-
стояния писателя, глубоко переживающего за судьбы русской куль-
туры и широкое использование вымышленных диалогов: «На чем
мы остановились? Что мы умозаключили в наших тысячелетних до-
сугах? Что было и будет вначале: художник или искусство? И нали-
чествует ли наше прекрасное, если мы не имеем его в виду, отверну-
лись и очерствели. Или ударились в безобразное. Положим – в без-
образие благополучия, небытия – в этот кромешный стыд; в безобра-
8
зие сплетен об истине. Где там, кстати, в каком балу влачится ее
драгоценный шлейф, отороченный благородным скунсом? Что нам
делать без этой сиятельной дамы, ведь в наших собратьях повисла
масса вопросов.... Вопросы пленяют нас» [13:374].
В своих эссе писатель размышляет о современном русском обще-
стве, о проблемах, с которыми сталкивается русский человек, о его
полном бесправии в сравнении с соблюдением прав человека в иных
странах, в частности, в Америке, куда он был вынужден эмигриро-
вать: «И, взирая на годы, прожитые моим народом до и после меня, я
не могу не заметить, что вся история России есть история подавле-
ния прав ее граждан и граждан, соседствующих с ней государств –
ее правителями» [13:368-369]. Утопической и ироничной представ-
ляется его позиция относительно преодоления этого состояния «я
полагал, что из сложившейся ситуации у нас в стране есть приблизи-
тельно один выход: «массовая эмиграция» [13:371], но, увы, «массы
не оправдали моих надежд» [13:371].
О своей собственной судьбе он размышляет в эссе «В доме пове-
шенного»: «Пытаясь осмыслить свое понимание прав человека, я в
качестве образца человека не мог отыскать никого конкретней себя
и задал этому человеку ряд наводящих вопросов. Какое обстоятель-
ство твоей биографии, спросил я его, представляется тебе наиболее
неудачным? Не считая рождения как такового, ответил он, самым
огорчительным я полагаю факт моей изначальной причастности к
бесправному обществу» [13:366]; «...на вопрос о самом отрадном об-
стоятельстве я отвечаю: оно приходится на шесть часов вечера
восьмого октября семьдесят пятого года, когда самолет, на котором
я вылетел из Москвы, приземлился в Вене. [...] свобода почти мате-
риализовалась... я не перестаю поздравлять себя с убытием из замо-
роченной родины» [13:366]. Задается Соколов вопросами относи-
тельно того, почему ему позволили эмигрировать и отпустили его из
России: «Почему меня отпустили, думаю я, именно меня – из столь-
ких желающих, страждущих и ненавидящих?» и проводит очень яр-
кую параллель с героем его романа «Палисандрия» – Лаврентием
Берия «Почему меня? спрашивал знаменитый соратник Сталина и
враг народа Лаврентия Берия. Тот же вопрос, но в иной ситуации:
министра влекли на расстрел» [13:367].
9
Наиболее ярко эта тенденция к моделированию вымышленных
диалогов проявилась в постмодернистском эссе в связи с усилением
диалогического, а также игрового начала, созданием ситуации ин-
теллектуального испытания, которое должен пройти читатель.
В эссеистике в связи с этим усиливается также домысел и автор-
ская фантазия. Примером может служить текст известного писателя
Василия Конецкого, соединяющий черты эссе и рассказа, – «Огурец
на вырез (Из старых сундуков)». Фантастическим допущением в нем
становится воскресение и визит в Санкт-Петербург писателя Арка-
дия Аверченко, с которым автор и странствует по городу – (пивным,
дворам, кладбищам, на коих мечтал бы лежать захороненный вне
родины литератор-эмигрант). Выбор персонажа кажется не случай-
ным, ведь Аверченко является автором знаменитой книги «Дюжина
ножей в спину революции», следовательно, его появление (чудес-
ное) и взгляд на современность заведомо остраняют «достижения»
социализма и подталкивают читателя к подведению социальных и
нравственных итогов. Символический характер может иметь назва-
ние эссе – «Огурец на вырез», приобретающее семантику испыта-
ния, пробы, постижения сущности. В сюжете оно обосновывается
так: один из завсегдатаев пьяной компании, в которую органично
вливаются Конецкий и Аверченко, предлагает купить у него в каче-
стве закуски огромный огурец, на что возможные покупатели отве-
чают предложением попробовать, надрезать его, как арбуз. История
с огурцом остается не завершенной, следовательно, она интересова-
ла автора не сама по себе, вырез приобрел символический смысл
«распробывания». Образ достаточно органичен в контексте алко-
гольных мотивов эссе: не зная, что делать с ожившим, рассказчик
его бесконечно угощает, а учитывая, что нетрезвы в произведении
многие, создается впечатление, что нетрезвость – это своего рода
коллективная протестная позиция, своего рода «эскейпизм», как в
тестах Вен. Ерофеева.
Образ повествователя моделируется как максимально близкий
автору: называются реальные фамилия, имя, отчество, написанные
художественные произведения, факты биографии (странствия по
морям и др.). Однако сам образ «Я» несколько утрируется: в нем
подчеркивается легкомыслие, тяга к спиртному и простому грубому
общению с самой разношерстной публикой, а также комичный со-
10
ветский патриотизм, не столько искренний, сколько связанный с
чувством неловкости за абсурдные проявления советской действи-
тельности (например, кладбище закрывают якобы на просушку), а на
самом деле его работников посылают в колхоз на прополку, такси
найти невозможно, люди охотятся за туалетной бумагой и ходят об-
вешанные низками с раздобытыми рулонами, одного из таких «сча-
стливчиков» Аверченко даже принимает за юродивого и т.п.). Все
это рассказчик пытается скрыть от «иностранца» Аверченко (то есть
дважды чужого: и эмигранта, и мертвеца одновременно). Аверченко
же показан как носитель «старого» сознания, норм, памяти.
Именно столкновение этих позиций рождает диалоги, в которых
обсуждается комплекс проблем: современная цензура, историческая
память, современное юродствование, защита от властей и др. Толч-
ком к диалогу становится и посещение знаковых мест, странствова-
ние по Ленинграду, что позволяет исследователям квалифицировать
эссе Виктора Конецкого как разновидность «петербурского текста
конца столетия» [11:264].
Скажем, посещение Волкова кладбища рождает диалог о памяти
(исторической, культурой) и спасительном юродствовании интелли-
генции в ХХ веке:
« – Хочу Власа проведать, – тихо сказал Аверченко.
– Кто такой? – не понял я.
– Да был дружок у меня. Дорошкевич, фельетонист. Он перед
смертью Чуковского пугал. Тот пришел его навестить и все допыты-
вался: «Что, Влас Михайлович, в ближайшее время делать собирае-
тесь?» А он помирать собрался и сказал дотошному Корнею, что бу-
дет слонов кормить рисовой соломкой, они у него перед дворцом по
бархатной дорожке ходят...
– Сумасшествие изображал?
Аркадий Тимофеевич посмотрел на меня неприязненно и сказал:
– Прятался он от НИХ – можно ни о чем не думать, ни за что не
отвечать...Спасительный прием.
– Вообще-то, – сконфузился я, – этот прием и у нас используют...
Правда не по своей воле...» [11:263].
Можно ставить под сомнение интерпретацию образа Аверченко,
но нельзя не признать эффективность использованного приема мо-
делирования диалога, который является игровым изложением автор-
11
ской позиции (ведь нигде спор между рассказчиком и литератором-
эмигрантом не становится непримиримым, принципиальным, а сам
Аверченко неожиданно перенимает привычки разгульного рассказ-
чика и растворяется не в каком-либо мистическом тумане, а в пья-
ной компании).
Нельзя не отметить сходство «Огурца на вырез» с классическим
постмодернистским эссе Венедикта Ерофеева «Василий Розанов
глазами эксцентрика» как на структурном уровне (бесконечно во-
зобновляющийся диалог рассказчика, сохраняющего все авторские
черты, его «Я», биографию и мировосприятие, и ожившего, явивше-
гося в гости Василия Розанова; прогулки двух писателей по Моск-
ве), так и на смысловом (мотивы пьянства, юродствования, обсуж-
дение темы властей и т.п.). Подробный сопоставительный анализ не
входит в наши задачи, мы отмечаем лишь источник влияния, факт
развития данной игровой традиции, свидетельствующей об эффек-
тивности приема, столь органичного общему качеству эссе – диало-
гичности и особенно актуализированного на рубеже ХХ-ХХI столе-
тий в постмодернистском эссе, в частности, в текстах Виктора Еро-
феева, Вяч. Пьецуха и др.
Примечательным нам представляется, что сам диалог и его про-
тивоположность – разрыв коммуникации становится предметом ос-
мысления в эссеистике, это свидетельствует об осознании авторами
важности данного явления вообще и в названном жанре в частности.
Примером может служить эссе известной поэтессы Елены Скуль-
ской «Молчание», входящее в цикл «Проверить любовь смертью».
На материале русской литературы (что вообще характерно для рус-
ской эссеистики) строится предположение о том, что разрыв комму-
никации всегда понимается в рамках национальной культуры как
явление страшное, предвестник смерти, катастрофы. По контрасту с
ужасом молчания русская литература названа «болтливой», то есть
склонной к диалогу, наведению мостов, спасению. Композиционно
эссе построено как набор примеров, цитат, которые также вступают
в диалог, но не спорят, а подтверждают концепцию автора. «Ничто
не способно так сильно испугать в нашей (болтливой?) литературe,
как молчание персонажа. Хома Брут в «Вие» больше всего пугается
молчания старушки, а не бесовских превращений. Страх возникает
от каждого пробела в диалоге, который философ пытается завязать с
12
ведьмой. Постепенно пробел превращается в пропасть. Сначала Хо-
ма спрашивает, что бабусе нужно ночью в хлеве. «Но старуха шла
прямо к нему с распростертыми объятиями». Второй вопрос он на-
чинает со слова «слушай», проверяя самую возможность разговора.
Третий раз он кричит, надеясь, что она всего лишь глуховата... «Но
старуха не говорила ни слова и хватала его руками». Полнейший
ужас испытьвает Хома, когда и сам лишается голоса; «он с ужасом
увидел, что даже голос не звучал из уст его: слова без звука шевели-
лись на губах» [12:130].
Далее концепцию катастрофизма разрыва коммуникации под-
тверждают эпизоды молчания пленника Иисуса Христа в «Великом
инквизиторе», молчаливое шествование призрака отца Гамлета, да-
же «Черный квадрат» Малевича воспринимается как «фигура тиши-
ны». Все эти литературные и живописные образы накладываются на
глубоко личностные (как это и принято в эссе) впечатления от
страшного детского наказания, «когда с тобой перестают разговари-
вать». Рассуждения о мифическом ужасе молчания как предвестника
будущего уничтожения («Может быть, в нас живет генетический
страх животных, обретших дар слова: мы боимся, что нас разжалуют
в зверье» [12:131] лишь остраняют авторскую мысль о благостном
диалоге и моделируют представление о современной культуре как о
такой, которая неизбежно, во имя собственного спасения должна
быть настроена на общение, разговор, обмен мнениями.
Если говорить о целях инициируемых диалогов в эссеистике, то
нами отмечено их совпадение с основными целями русской литера-
туры: диалог рассматривается и как способ познания самого себя, и
как способ познания окружающего мира, и как способ определения
национальной и культурной идентичности. Это уже отмечено иссле-
дователями: «эссе – это способ самопознания, стремление обнажить
самого себя, понять свое время, напряженный диалог с самим со-
бой...» [7:78]; «эссеисты задавали не только вопросы времени, но и
вопросы вечные» [14:260].
Такое сочетание различных по природе диалогических интенций
предопределяет, с одной стороны, расцвет эссеистической прозы, с
другой, ее особую роль в формировании новой художественной па-
радигмы.
13
Заметим, что спектр проявления диалогизма в современном эссе
расширяется. Так, например, автор многочисленных эссе Б.Шрагин
пытается ответить на сложные вопросы русской жизни и при этом
сторонами диалога избирает не «Я» и «Другого», а разные типы
культур. С одной стороны, писатель утверждает, что «непонятное
для самого себя, современное русское общество оказывается еще
более непонятным для остального мира» [20:16], с другой – задается
вопросами относительно гибельного состояния русской жизни и ее
безысходности: «Будто придумала история поставить на нас экспе-
римент, реализовав крайние дедукции философов, практически и
злободневно столкнув нас с безнадежностью, с бесперспективно-
стью, с безыдейностью: как-то мы себя поведем? Чем забросаем эту
яму? Какой силой удержимся от цинизма и шкурничества, которые
устремляются утвердиться на запустелом месте? Да надо ли удержи-
ваться? Ради чего? Вопросы эти возникают в современной россий-
ской ситуации не социально, не политически, а личностно, экзи-
стенциально» [20:17]. Построение эссе в форме вопросов и поиска
ответов содействует активизации читателя, вводит конкретные об-
суждаемые ситуации в общекультурный контекст.
Современный эссеист М.Харитонов пытается понять стремление
писателей писать о себе, о своей жизни и вступает в диалог с потен-
циальным реципиентом. Он задается вопросами: «А зачем человек
тянется рассказывать о себе? Что значит эта потребность связи с
другими, «сношения» с чужой душой – пусть и без отклика при
жизни? Способ избавиться от одиночества, самоутвердиться? По-
пытка противостоять исчезновению, оставляя память о себе, о своем
имени – ...?» и предлагает ответ: «Желание лучше разобраться в са-
мом себе, в своей жизни...» [16:12]. Ориентироваться на такой ответ
было бы слишком просто. Спектр проблем, которые рассматривает
писатель в своих эссе, свидетельствует о его намерениях разобраться
и с общечеловеческими проблемами, и с многочисленными слож-
ными вопросами русской жизни, поскольку заложником именно та-
ких сложных, а чаще трагических обстоятельств человек становится
в современном обществе. И, безусловно, все это представлено сквозь
призму его личной оценки, его личного восприятия всего происхо-
дящего, его индивидуального опыта. То есть диалогичность эссе
оказывается теснейшим образом связанной с доминантной чертой
14
жанра – открытой субъективностью, ярчайшим появлением лично-
стного начала.
В результате исследования можно прийти к следующим выводам.
Диалогичность как свойство, присущее жанру эссе в целом сущест-
венно актуализировалось в русских текстах рубежей ХХ века, отра-
зив общие процессы развития культуры ХХ столетия (в частности,
пересмотр всего прежнего культурного и интеллектуального опыта),
а также высветить роль эссе в процессе обсуждения наиболее на-
сущных проблем именно в кризисные периоды. При этом отмечает-
ся как преемственность в развитии традиций жанра (например, об-
щая модель диалога с классиками в эссеистике Монтеня и
Л.Шестова), так и расширение возможностей диалога, в особенности
усиление художественной условности, моделирование вымышлен-
ных диалогов, в которых роль классиков играют уже не античные
философы, а отечественные мыслители и художники слова Серебря-
ного века, а также старшие современники писателей-эссеистов. Це-
лью моделирования эссе в форме диалога и моно-диалога становится
решение общефилософских проблем, определение национальной
идентичности, размышление над состоянием современной культуры.
При этом русская эссеистика демонстрирует свою литературоцен-
тричную природу и характерный для национальной словесности ди-
дактический пафос. Моделируется образ адресата – читателя-интел-
лектуала, который подключается к размышлениям о кризисном со-
стоянии культуры, усиливается прагматическая направленность
произведений.
ЛИТЕРАТУРА
1. Авдошин Г. Русские классики в пыли // Октябрь. – 2006. – №4. –
С.120-123.
2. Бахтин М.М. Из архивных записей к работе «Проблемы речевых
жанров» // Собр. соч.: В 7 т. – Т.5. – М.: Русские словари, 1997. – С.207-218.
3. Библер В.С. От наукоучения – к логике культуры: Два философских
введения в двадцать первый век. – М.: Политиздат, 1990. – 413 с.
4. Дурова О.И. Норвежское эссе 1960-1990-х годов: поэтика, проблема-
тика, гносеологические перспективы жанра. Дисс... докт. филол. наук.
Краснодар, 2000. – 255 с.
15
5. Заманская В.В. Экзистенциальный тип художественного сознания в
ХХ веке // Наука о литературе в ХХ веке: (История, методология, литера-
турный процесс): Сб. ст. / РАН. ИНИОН. – М., 2001. – С.144-159.
6. Зверев А. ХХ в. как литературная эпоха // Вопр. лит. – 1992. – Вып. 2.
– С. 3-56.
7. Иванова Т. Точка зрения: О прозе последних лет. – М.: Советский пи-
сатель, 1988. – 424с.
8. Нестеров И.В. Диалог и монолог как литературоведческие понятия.
Дисс.... канд. филол. наук. – М., 1998. – 235 с.
9. Померанц Г. Способы существования в дрейфе // Континент-94. –
1994. – № 4. – С. 305-325.
10. Розанов В. Опавшие листья. // Розанов В.В. Уединенное: Сочинения.
– М.: ЭКСМО-Пресс, 1998. – 912 с.
11. Русская проза конца ХХ века: хрестоматия для студ. высш. учебн.
заведений / Сост. и вступ. ст. С.И.Тишиной; коммент. и задания
М.А.Черняк. – СПб.: Филологический факультет СПбГУ; М.: Издательский
центр «Академия». 2007. – 640 с.
12. Скульская Е. Молчание //Звезда. – 2007. – № 4. – С. 120-130.
13. Соколов Саша. Палисандрия. Эссе. Выступления. – СПб.: Cимпо-
зиум, 1999. – 432 с.
14. Соловьев В. Блеск и нищета эссеизма // Вопр. лит. – 1990. – №5. –
С. 257-263.
15. Усманова А. Репрезентация как присвоение: К проблеме Другого в
дискурсе // Топос. – 2001. – №4. – C. 59-60.
16. Харитонов М.С. Способ существования: Эссе. – М.: Новое
литературное обозрение, 1998. – 416 с.
17. Шестакова Э.Г. Об одном из парадоксов диалогичности культуры
«серебряного века» // Творчість В.Соловьова в контексті культури срібного
віку. Матеріали Міжнародної наукової конференцїї, присвяченної 145-
річчю від дня народження В.Соловьова. – Дрогобич, 1998. – С. 80-88.
18. Шестов Л. Сочинения: В 2 т. – Т.1. – М.: Наука, 1993. – 298 с.
19. Шмид В. Нарратология. – М.: Языки славянской культуры, 2003. –
312 с.
20. Шрагин Б. Мысль и действие. – М.: РГГУ, 2000. – 477 с.
|
| id | nasplib_isofts_kiev_ua-123456789-31013 |
| institution | Digital Library of Periodicals of National Academy of Sciences of Ukraine |
| issn | XXXX-0092 |
| language | Russian |
| last_indexed | 2025-11-28T00:27:51Z |
| publishDate | 2008 |
| publisher | Інститут літератури ім. Т.Г. Шевченка НАН України |
| record_format | dspace |
| spelling | Садыкова, Л.В. 2012-02-19T09:28:00Z 2012-02-19T09:28:00Z 2008 Особенности диалогизма в русской эссеистике рубежей ХХ века / Л.В. Садыкова // Русская литература. Исследования: Сб. науч. тр. — 2008. — Вип. XII. — рос. XXXX-0092 https://nasplib.isofts.kiev.ua/handle/123456789/31013 ru Інститут літератури ім. Т.Г. Шевченка НАН України Русская литература. Исследования Проблемы изучения литературы рубежа XX – XXI веков Особенности диалогизма в русской эссеистике рубежей ХХ века Article published earlier |
| spellingShingle | Особенности диалогизма в русской эссеистике рубежей ХХ века Садыкова, Л.В. Проблемы изучения литературы рубежа XX – XXI веков |
| title | Особенности диалогизма в русской эссеистике рубежей ХХ века |
| title_full | Особенности диалогизма в русской эссеистике рубежей ХХ века |
| title_fullStr | Особенности диалогизма в русской эссеистике рубежей ХХ века |
| title_full_unstemmed | Особенности диалогизма в русской эссеистике рубежей ХХ века |
| title_short | Особенности диалогизма в русской эссеистике рубежей ХХ века |
| title_sort | особенности диалогизма в русской эссеистике рубежей хх века |
| topic | Проблемы изучения литературы рубежа XX – XXI веков |
| topic_facet | Проблемы изучения литературы рубежа XX – XXI веков |
| url | https://nasplib.isofts.kiev.ua/handle/123456789/31013 |
| work_keys_str_mv | AT sadykovalv osobennostidialogizmavrusskoiésseistikerubežeihhveka |