Нарративная организация рассказов В. М. Гаршина с позиции «Я-участника»
Saved in:
| Published in: | Русская литература. Исследования |
|---|---|
| Date: | 2009 |
| Main Author: | |
| Format: | Article |
| Language: | Russian |
| Published: |
Інститут літератури ім. Т.Г. Шевченка НАН України
2009
|
| Subjects: | |
| Online Access: | https://nasplib.isofts.kiev.ua/handle/123456789/31032 |
| Tags: |
Add Tag
No Tags, Be the first to tag this record!
|
| Journal Title: | Digital Library of Periodicals of National Academy of Sciences of Ukraine |
| Cite this: | Нарративная организация рассказов В. М. Гаршина с позиции «Я-участника» / Е.А. Куриленко // Русская литература. Исследования: Сб. науч. тр. — 2009. — Вип. XIII. — Бібліогр.: 7 назв. — рос. |
Institution
Digital Library of Periodicals of National Academy of Sciences of Ukraine| _version_ | 1859584091811217408 |
|---|---|
| author | Куриленко, Е.А. |
| author_facet | Куриленко, Е.А. |
| citation_txt | Нарративная организация рассказов В. М. Гаршина с позиции «Я-участника» / Е.А. Куриленко // Русская литература. Исследования: Сб. науч. тр. — 2009. — Вип. XIII. — Бібліогр.: 7 назв. — рос. |
| collection | DSpace DC |
| container_title | Русская литература. Исследования |
| first_indexed | 2025-11-27T09:00:38Z |
| format | Article |
| fulltext |
Е.А. КУРИЛЕНКО
(Ялта)
НАРРАТИВНАЯ ОРГАНИЗАЦИЯ РАССКАЗОВ
В. М. ГАРШИНА С ПОЗИЦИИ «Я-УЧАСТНИКА»
В последнее время в современном литературоведении нарратоло-
гический аспект в изучении литературных произведений приобрел
едва ли не доминирующее значение. Об этом, в частности, свиде-
тельствуют многочисленные монографии, публикации и даже от-
дельные конференции, которые посвящаются исключительно данной
проблематике [см., например: 2]. Причины подобной заинтересован-
ности видятся нам, прежде всего, в том, что нарратологические
принципы анализа художественных текстов оказались более чем
продуктивными, то есть такими, которые позволяют, кроме всего
прочего, обнаруживать в предмете соответствующих аналитических
практик смыслы, остававшиеся будто бы за семью печатями тради-
ционных подходов. В этой связи безусловно актуальными стано-
вятся такие направления, которые до сих пор занимали маргиналь-
ное положение в современном литературоведческом дискурсе.
Целью этой статьи является анализ рассказов Гаршина в нарра-
тологическом аспекте. При этом, однако, следует заметить, что по-
скольку, с одной стороны, избранный аспект невероятно широк, а, с
другой стороны, для отдельных рассказов писателя характерно пове-
ствование от первого лица, то нам представляется вполне законо-
мерным сконцентрировать наши аналитические усилия на роли и
значении концепта «Я-участник» в нарративной организации его
произведений. Тем более что именно этот концепт и лежит в основе
превалирующей в рассказах писателя нарративной стратегии.
По признанию самого Гаршина, сделанного им в одном из своих
писем, адресованных в феврале 1880 года матери – Е. С. Гаршиной,
он «до сих пор всё описывал, собственно говоря, собственную пер-
сону, суя её в разные звания, от художника до публичной женщины»
[1, с. 332]. Однако парадокс заключается в том, что и после этого,
будто бы принятого им окончательного решения ситуация коренным
образом всё же не изменилась. И один из фактов, который свиде-
2
тельствует об этом и который практически невозможно опроверг-
нуть, – это как раз использование им в большинстве своих произве-
дений такой нарративной стратегии, которая зиждется на фундамен-
тальном концепте «Я-участник», или, согласно типологии, предло-
женной в своё время Норманом Фридманом, на концепте
«Я-протагонист» [4, с. 150].
Примечательно, что в случае с Гаршиным эти не совсем абсо-
лютные терминологические синонимы приобретают именно такой,
безусловно синонимический характер. И основания для такого без-
апелляционного вывода мы обнаруживаем уже в первом, принёсшем
известность Гаршину рассказе «Четыре дня». Да, безусловно, авто-
биографичность этого произведения носит, скорее, относительный
характер, поскольку история, которая в нём излагается, случилась не
с самим Гаршиным. Писатель лишь стал непосредственным свиде-
телем тех реальных событий, о которых сначала поведал опять же в
одном из писем к матери в июле 1877 года [см. об этом: 1, с. 389] и
которые впоследствии составили сюжетную основу для его первого,
признанного и критиками, и читателями, литературного опыта.
И тем не менее уже в тогдашних, современных Гаршину критиче-
ских откликах можно обнаружить точное и глубокое определение
«внутреннего смысла рассказа: «Эти два ярких образа – уродливый
мертвец и его полуживой убийца – освещают собою, – писал
С. А. Андреевский, – затаённую идею первого рассказа Гаршина –
идею выстраданного сомнения в необходимости войны» [цит. по:
1, с. 389]. Однако, соглашаясь с этим достаточно мягким утвержде-
нием о гуманистическом пафосе, несомненно, присущем рассказу
Гаршина, мы хотели бы обратить внимание на другое, а именно: на
тезис о «выстраданном сомнении».
Разумеется, история героя произведения – раненого в бою солда-
та, четыре дня дожидавшегося решения своей участи, исполнена
очевидных страданий, порождаемых и болью от перебитых оскол-
ками ног [1, с. 22, 23, 29], и нестерпимой жаждой из-за жары и ране-
ния [1, с. 26, 28, 30], и ужасным видом разлагающегося трупа убито-
го турецкого солдата [1, с. 29, 30, 31], и невыносимым зловонием,
которое сопровождало этот процесс [1, с. 29]. Но парадокс заключа-
ется в том, что этот натуралистический антураж лишь усиливает му-
3
ки более страшные, нежели перечисленные выше физические стра-
дания.
Так, ещё в первые сутки, проведённые раненым под открытым
небом, в его воспалённом сознании возникает чувство тоски, кото-
рая, как он сам считает, «хуже ран» [1, с. 24]. На наш взгляд, это яв-
ляется ключевым моментом для идейно-нравственных коллизий рас-
сказа, а убедительность этого момента достигается благодаря из-
бранной автором нарративной стратегии, основанной на концепте
«Я-участник». Кроме того, концепт «Я-участник» очевидным обра-
зом коррелирует с положением М. Л. Райан, согласно которому для
рассмотрения истории, лежащей в основе повествования, использу-
ется метафора вселенной, состоящей из одного или более миров [7,
с. 67]. Последняя мысль оказывается актуальной не только вообще и
в принципе, но и в частности – для конкретного рассказа писателя
Гаршина «Четыре дня», главный герой которого остаётся в силу экс-
тремальных обстоятельств предоставленным самому себе, один на
один с самим с собой и со всем миром, сузившимся до масштабов
его персональной вселенной.
Однако, оказавшись в такой экстремальной (а мы бы даже сказа-
ли – экзистенциальной) ситуации, которую определяли как внутрен-
ние, так и внешние факторы, или, проще говоря, – жизнь на грани
смерти, рядовой Иванов вынужден был каким-то образом совладать
с возникшей перед ним, без преувеличения, экзистенциальной про-
блемой. И единственным способом её решения, стал рассказ, в кото-
ром нарратор, представленный концептом «Я-участник», не только
рефлектирует по поводу нынешнего своего состояния, но и интер-
претирует смысл своей персональной вселенной в целом.
Об этом свидетельствуют, например, и его воспоминания, свя-
занные с эпизодом, в котором он когда-то увидел, как вагон «конки»
переехал «маленькую хорошенькую собачку» [1, с. 24], но она про-
должала ещё жить. В этом же убеждает и осознание Ивановым того
непреложного в своей очевидности факта, что он убил человека. По
мнению Х. Миллера, «(г)наррация есть гнозис, рассказывание тем,
кто знает. Но это также и диагнозис, акт идентификации или интер-
претирования посредством дискриминирующего чтения знаков»
[1, с. 47], и если согласиться с этим тезисом, то та глобализация лич-
4
ностной проблематики, которая имеет место в рассказе «Четыре
дня», может быть признана вполне обоснованной.
Иначе говоря, положение, в котором оказался главный герой, за-
кономерно вынуждает его сконцентрироваться на интеллектуальном
осмыслении того, что с ним происходит. В то же время следует за-
метить, что эти интерпретационно-рефлективные усилия приводят
раненого, физически страдающего человека, на первый взгляд, к
странным и нелогичным последствиям, суть которых заключается в
том, что Иванов делает следующий вывод: «...не нужно падать ду-
хом; буду бороться до конца, до последних сил» [1, с. 27].
В этой связи весьма показательными оказываются те переклички,
которые мы можем обнаружить и в других рассказах Гаршина. Пре-
жде всего, следует, как нам кажется, обратиться к тому рассказу, ко-
торый и по своей тематике, и даже по идентичности имён главных
героев представляет собой своеобразное продолжение рассказа «Че-
тыре дня», – речь идёт о рассказе «Из воспоминаний рядового Ива-
нова». Впрочем, хоть список параллелей между этими двумя произ-
ведениями можно было бы продолжать и далее, мы всё же далеки от
мысли о том, что это действительно продолжение «Четырёх дней» –
даже если понимать его метафорически.
Здесь важно, как нам кажется, другое, а именно: реализация, в
том числе, однажды найденных и уже с успехом использованных
нарративных стратегий. Другое дело, что нарративная организация
более позднего рассказа усложняется Гаршиным, и в тексте легко
обнаруживается не только «Я-участник», но и «Я-свидетель». Но
тем интереснее результаты, полученные в процессе сопоставления
функциональной стороны этих двух нарративных концептов. Так,
первое, что бросается в глаза даже при поверхностном взгляде на
содержание рассказа «Из воспоминаний рядового Иванова», – это
достаточно чёткая дифференциация использования близких, но, ра-
зумеется, всё же не тождественных нарративных концептов.
В частности, репрезентация большей части содержания произве-
дения предоставлена «Я-участнику». Но вот в тех случаях, которые
непосредственно не касаются этого «Я-участника», повествователь-
ная прерогатива переходит к «Я-свидетелю». Однако значит ли это,
что такая динамическая модель существенным образом трансфор-
мирует реализуемый в рассказе тип фокализации? Отнюдь. В том-то
5
и дело, что внутренний тип (по Ж. Женетту) фокализации оказыва-
ется актуальным в использовании обеих интересующих разновидно-
стей нарративных стратегий.
На наш взгляд, именно вследствие этого текст рассказа сохраняет
свою идейно-содержательную континуальность и целостность, не-
смотря на то, что сюжетно он дробится на эпизоды, и с количествен-
ной точки зрения его фактуальная основа, скорее, соответствует, по-
вести, нежели рассказу. Но, наблюдая за остранением такого рода от
событий, вызывающих у «Я-участника» неприятие и отторжение, мы
можем лишний раз убедиться в справедливости положений, которые
сформулированы Дж. Принсом и в соответствии с которыми «нарра-
тив есть акт и есть объект. Этот акт и этот объект обладают опреде-
ленной ценностью, которая [...] может быть модифицирована в тер-
минах воли, долга, знания, власти. Из этой ценности нарратив про-
исходит или её подразумевает, и она может быть негативной либо
позитивной в зависимости от обстоятельств, в которых возникает
нарратив, а также от задействованных в нём участников» [6, с. 138].
Это значит, что ключевым фактором, с одной стороны, опреде-
ляющим нарратив, а с другой стороны, актуализируемый наративом,
является некая ценность, некий неопровержимый идеал, который
если не имплицитно, то уж во всяком случае эксплицитно довлеет
содержанию произведения. И в том, что наши размышления носят
вполне обоснованный характер, можно легко убедиться, обратив-
шись к воспоминаниям рядового Иванова. Первоначально нарратор,
выступающий в образе «Я-участника», старается сохранить объек-
тивную невозмутимость в описании даже тех событий, которые не
выдерживают никакой критики с точки зрения здравого смысла. Так,
например, рассказывая о своём первом походе, Иванов смиренно
повествует о тяготах и невзгодах этого пути почти бесстрастно, кон-
статируя лишь тот факт, что в связи с непрекращающимся неделями
дождём «людям приходилось трудно» [1, с. 155].
Такая позиция нарратора находит своё опосредованное объясне-
ние чуть ниже, в окказиональном диалоге, возникшем между полу-
взводным унтер-офицером Карповым и «дядей» Житковым. Послед-
ний как раз и позволил выразить своё недовольство, на что тут же
воспоследовала реакция унтер-офицера, напомнившего ворчуну о
том, «как [солдаты] должны исполнять присягу!..» [1, с. 155]. И с
6
этим неопровержимым доводом согласился, не вступая в дальней-
шие пререкания, не только незадачливый «дядя» Желтков, но также,
что особенно важно, и вольноопределяющийся Иванов. Не испугала
и не привела в уныние Иванова и другая напасть – установившаяся
после прекратившихся дождей более чем тридцатиградусная жара,
поскольку «выносил [он] эту пытку сравнительно с другими легко»
[1, с. 163]. И это при том, что только «в этот день [...] упало на доро-
ге около девяноста человек», а «трое умерло от солнечного удара»
[там же].
Но в данном случае всё же гораздо важнее не самочувствие
«Я-участника», а его отношение к происходящему. А это отношение,
несмотря на экстремальные обстоятельства, остаётся неизменно не-
возмутимым: ведь, по его мнению, это всего лишь издержки войско-
вого быта, которые легко вписываются в контекст «присяги», то есть
долга, тем более что обязательства выполнять оный долг вольнооп-
ределяющийся Иванов принял на себя добровольно. Более того, да-
же смерть первого погибшего в бою солдата, которого увидел Ива-
нов, не возбуждает в нём «ужаса и отвращения» [1, с. 187].
В то же время «Я-участник» необычайно остро обеспокоен дру-
гой проблемой – проблемой человеческого достоинства, возникшей
в связи с образом капитана Венцеля, который нисколько не церемо-
нится с подчинёнными ему солдатами, на каждом шагу злоупотреб-
ляя жесточайшим рукоприкладством. Но парадокс заключается в
том, что в конечном итоге бесчеловечность Венцеля оборачивается
не только мужественным выполнением им воинского долга, но и
высшим проявлением истинного гуманизма, когда в условиях войны
единственным, безусловно, значимым идеалом остаётся, в том числе
и для него (для капитана) человеческая жизнь.
Валерий Тюпа, ссылаясь на Бахтина, пишет о том, что «архитек-
тоническая форма художественности представляет собой реализую-
щее эстетическую завершенность целого «ценностное уплотнение»
воображённого мира вокруг «я» героя («своего другого» для автора)
как «ценностного центра» такого мира» [3, с. 9]. Экспликация этой
мысли на описанную выше ситуацию в рассказе Гаршина убеди-
тельно свидетельствует о возможности предложенного выше про-
чтения, как казалось поначалу, очевидного будто бы смысла содер-
жания произведения. На самом же деле, прекраснодушные порывы
7
вольноопределяющегося Иванова оказываются не совсем состоя-
тельными в ситуации, изначально отметающей едва ли не все при-
вычные представления, естественные и необходимые, конечно же,
для других обстоятельств – для обстоятельств мирной жизни. А
здесь, на войне, в условиях постоянной смертельной опасности, зна-
чение имеет только одна ценность – жизнь.
Разумеется, избиение Венцелем солдат вряд ли может вызвать
сочувствие. Очевидны и причины такой эмоциональной реакции на
эти экзекуции со стороны Иванова, ибо для него, «барина», ставшего
солдатом, риск оказаться на месте жертв Венцеля более чем высок.
И поэтому «Я-участник» не может смириться с такой перспективой,
поскольку его добровольное участие в войне было вызвано сообра-
жениями, связанными именно с необходимостью сохранения героем
чувства человеческого достоинства даже ценой собственной жизни.
Но реальность, в том числе и художественная, опрокидывает
умозрительные идеалы, кардинально переворачивая возникшую в
рассказе ситуацию. Вследствие этого, жестокосердный Венцель ока-
зывается сердобольным человеколюбцем, а гуманист «Михалыч»,
как позволяют себе фамильярно называть Иванова солдаты, пред-
стаёт либо в лучшем случае экзальтированным свидетелем, либо в
худшем – пекущимся, исходя из своих надуманных представлений,
то ли о человеческой, то ли, скорее всего, о дворянской чести, – пе-
кущимся о себе эгоистом.
Впрочем, более чем примечательный финал «воспоминаний Ива-
нова» заставляет всё же думать, что идеализм «Я-участника» оказал-
ся преодолённым, а «ценностный центр» сместился в иную плос-
кость, в которой «мы имеем дело с рассказом в собственном, терми-
нологическом значении этого слова, а именно: с малой романной
формой нарратива, генетически восходящей к жизнеописанию. Это
нарративная экспликация некоторого “кванта” личностного опыта,
сконденсированного в субъекте самоопределения, то есть в ценност-
ном центре экзистенциальной картины мира» [3, с. 27], репрезента-
ция которой осуществляется прежде всего и главным образом по-
средством нарративной стратегии, содержащей в своей основе кон-
цепт «Я-участник».
Это происходит по той простой причине, что, по мнению
В. Тюпы, «субъект, объект и адресат протороманного коммуника-
8
тивного события суть равнодостойные субъекты смыслополагания,
между которыми устанавливаются отношения ценностно-смысловой
солидарности (или, напротив, полемичности)» [3, с. 15]. И в этой
связи становится очевидным тот глубинный смысл, который – при
всей несхожести между двумя произведениями Гаршина – присущ и
«Четырём дням», и «Из воспоминаний рядового Иванова».
Так, в обоих случаях разворачивание нарратива действительно
основывается на некоем «ценностом центре», сущность которого
может быть редуцирована к ясной и понятной непреложной ценно-
сти жизни как таковой. Разница заключается только в том, что в де-
бютном рассказе писателя эта ценность утверждается самым непо-
средственным образом: раненый Иванов на протяжении четырёх
дней, почти не надеясь на спасение, но, тем не менее, находя в себе
силы не сдаваться, отчаянно борется со смертью. И поэтому неуди-
вительно, что в финале рассказа доктор Пётр Иванович предваряет
едва ли не радостным восклицанием: «Ну, счастлив ваш бог [...] Жи-
вы будете!» – трагическое известие о том, что «одну ножку-то мы от
вас [от Иванова] взяли...». А затем убеждённо добавляет: «...Ну, да
ведь это – пустяки» [1, с. 32].
Во втором же рассказе утверждение искомой истины реализуется
опосредованно. Но и здесь её фундаментальная ценность, в конеч-
ном итоге, оказывается очевидной – даже в контексте такой, безус-
ловно, не менее важной ценности, каковую составляет человеческое
достоинство.
Таким образом, «сомнения» по поводу посягательств на онтоло-
гические ценности действительно оказываются «выстраданными», и
хотя в проанализированных произведениях представлены разные
типы страданий – физические, по преимуществу, в первом и нравст-
венные – во втором, результат всё же оказывается идентичным. В
свою очередь, идентичность полученного результата и объясняется,
в частности, использованием аналогичной в обоих случаях нарра-
тивной стратегии, в основе которой лежит концепт «Я-участник»,
поскольку именно благодаря этому концепту (воспользуемся ещё
раз формулировками В. Тюпы из его анализа одного из рассказов
А. П. Чехова), «смыcл данного произведения не в судьбе героя, и не
в его жизненном выборе [...] но в его личностности. Или иначе: ин-
теллигибельность событийного ряда коренится здесь не в деяниях
9
актантного персонажа, и не в занятой им жизненной позиции, и не в
характере героя, очерчивающем личность, но в самой его личности:
в персонализме жизнеописания» [3, с. 57].
ЛИТЕРАТУРА
1. Гаршин В. М. Избранное. – М.: Правда, 1985. – 416 с.
2. Наративні виміри літератури. Матеріали міжнародної конференції з
наратології. Тернопіль, Україна, 23-24 жовтня 2003 р. // Studia
Methodologica. Вип. 16. – Тернопіль: Редакційно-видавничий відділ ТНПУ,
2005. – 330 с.
3. Тюпа В. Очерк современной нарратологии // Критика и семиотика. –
2002. – Вып. 5. – С. 5-31.
4. Friedman N. Form and Meaning in Fiction. – Athens, 1975. – 420 p.
5. Miller H. Reading Narrative. – Oklahoma: University of Oklahoma Press,
1998. – 216 p.
6. Prince J. On Narratology // On Narrative. – Chicago: University of Chi-
cago Press, 1981. – P. 137-140.
7. Ryan M. L. Possible Worlds, Artificial Intelligence and Narrative Theory.
– Bloomington: Indiana University Press, 1991. – 183 р.
|
| id | nasplib_isofts_kiev_ua-123456789-31032 |
| institution | Digital Library of Periodicals of National Academy of Sciences of Ukraine |
| issn | XXXX-0092 |
| language | Russian |
| last_indexed | 2025-11-27T09:00:38Z |
| publishDate | 2009 |
| publisher | Інститут літератури ім. Т.Г. Шевченка НАН України |
| record_format | dspace |
| spelling | Куриленко, Е.А. 2012-02-19T20:58:50Z 2012-02-19T20:58:50Z 2009 Нарративная организация рассказов В. М. Гаршина с позиции «Я-участника» / Е.А. Куриленко // Русская литература. Исследования: Сб. науч. тр. — 2009. — Вип. XIII. — Бібліогр.: 7 назв. — рос. XXXX-0092 https://nasplib.isofts.kiev.ua/handle/123456789/31032 ru Інститут літератури ім. Т.Г. Шевченка НАН України Русская литература. Исследования Актуальные проблемы изучения классической литературы Нарративная организация рассказов В. М. Гаршина с позиции «Я-участника» Article published earlier |
| spellingShingle | Нарративная организация рассказов В. М. Гаршина с позиции «Я-участника» Куриленко, Е.А. Актуальные проблемы изучения классической литературы |
| title | Нарративная организация рассказов В. М. Гаршина с позиции «Я-участника» |
| title_full | Нарративная организация рассказов В. М. Гаршина с позиции «Я-участника» |
| title_fullStr | Нарративная организация рассказов В. М. Гаршина с позиции «Я-участника» |
| title_full_unstemmed | Нарративная организация рассказов В. М. Гаршина с позиции «Я-участника» |
| title_short | Нарративная организация рассказов В. М. Гаршина с позиции «Я-участника» |
| title_sort | нарративная организация рассказов в. м. гаршина с позиции «я-участника» |
| topic | Актуальные проблемы изучения классической литературы |
| topic_facet | Актуальные проблемы изучения классической литературы |
| url | https://nasplib.isofts.kiev.ua/handle/123456789/31032 |
| work_keys_str_mv | AT kurilenkoea narrativnaâorganizaciârasskazovvmgaršinaspoziciiâučastnika |