Проза Л. Добычина в контексте «петербургской поэтики»

Збережено в:
Бібліографічні деталі
Опубліковано в: :Русская литература. Исследования
Дата:2009
Автор: Шеховцова, Т.А.
Формат: Стаття
Мова:Російська
Опубліковано: Інститут літератури ім. Т.Г. Шевченка НАН України 2009
Теми:
Онлайн доступ:https://nasplib.isofts.kiev.ua/handle/123456789/31042
Теги: Додати тег
Немає тегів, Будьте першим, хто поставить тег для цього запису!
Назва журналу:Digital Library of Periodicals of National Academy of Sciences of Ukraine
Цитувати:Проза Л. Добычина в контексте «петербургской поэтики» / Т.А. Шеховцова // Русская литература. Исследования: Сб. науч. тр. — 2009. — Вип. XIII. — Бібліогр.: 18 назв. — рос.

Репозитарії

Digital Library of Periodicals of National Academy of Sciences of Ukraine
_version_ 1859883942150144000
author Шеховцова, Т.А.
author_facet Шеховцова, Т.А.
citation_txt Проза Л. Добычина в контексте «петербургской поэтики» / Т.А. Шеховцова // Русская литература. Исследования: Сб. науч. тр. — 2009. — Вип. XIII. — Бібліогр.: 18 назв. — рос.
collection DSpace DC
container_title Русская литература. Исследования
first_indexed 2025-12-07T15:53:17Z
format Article
fulltext Т.А. ШЕХОВЦОВА (Харьков) ПРОЗА Л. ДОБЫЧИНА В КОНТЕКСТЕ «ПЕТЕРБУРГСКОЙ ПОЭТИКИ» Феномен «петербургской поэтики» в достаточной мере осознан критикой, литературоведением и самими писателями, но все еще должным образом не проанализирован. Суть данного явления опре- деляется по-разному. Первооткрывателем этого литературного локу- са выступил В. Вейдле, связавший начало петербургской поэтики с акмеизмом, но одновременно предостерегавший от их отождествле- ния. Главной «петербургской» чертой критик считал «преобладание предметного значения слов [...] над обобщающим их смыслом» [8:115], сущность же акмеизма видел «в именовании вещей, в при- креплении слов к вещам» [8:114]. Современные исследователи ак- меизма справедливо полагают, что критик неправомерно сузил кри- терий отбора и тем самым обрек себя и читателя считать «акмеиста- ми», а равно и стихотворцами, исповедывающими «петербургскую поэтику», всех поэтов, которые испытывали повышенный интерес к предметным мотивам, к примеру, Вяч. Иванова или М. Цветае- ву [15]. Отдельные составляющие «петербургской поэтики» рассматри- вались в работах, посвященных изучению «петербургского текста» русской литературы [17]. Однако, в значительной степени пересека- ясь с «петербургским текстом», «петербургская поэтика» им не ис- черпывается. Единство петербургского текста определяется объек- том описания (собственно Петербургом) и смысловой установкой: в нем «отражена квинтэссенция жизни в “лиминальном” состоянии, на краю, над бездной, на грани смерти и намечаются пути к спасению» [18:65]. Поэтому Петербург предстает и как объект, и как субъект этого текста [18:25]. Для петербургской же поэтики Петербург все- гда остается субъектом, но далеко не всегда – объектом. Петербургская литературная школа традиционно осмысливалась как антитеза московской. Цепочка бинарных оппозиций выстраива- лась достаточно легко, наслаиваясь на исконное противостояние Москвы и Петербурга в русском культурном сознании (естествен- 2 ное/искусственное, свое/чужое, хаотическое/упорядоченное, душев- ное/бездушное и т. д.). Г. Адамович, объясняя подразделение «по- этической России» на Москву и Петербург, отмечал: «Петербургская поэзия, как известно, суше и строже. Московская шумливей и разу- хабистей» (Цит. по: [1:120]). Почти столетие спустя С. Аверинцев подчеркнет, что «петербургская культура была уже давно ориенти- рована на дисциплину, на абсолютные мерила», ища опору «в воз- можно большей твердости культурных парадигм» [1:120]. Здесь «важны правила игры – чем строже, чем труднее, тем лучше» [1:118]. Размышляя об особенностях петербургской литературы, И. Бродский, как, впрочем, и все петербуржцы, объяснял ее в пер- вую очередь «духом места»: «На петербургской изящной словесно- сти есть налет того сознания, что все это пишется с края света. От- куда-то от воды [...] Если можно говорить о каком-то пафосе, или тональности, или камертоне петербургской изящной словесности, так это – камертон отстранения» [10:288]. «Трезвость сознания и трезвость формы», составляющие, по мысли Бродского, основу «пе- тербургского» культурного феномена, осмысливались поэтом как «идея – вызванная духом места, архитектурой места – идея порядка, сколько бы он ни был скомпрометирован» [10:292]. Бродский отно- сил к безусловным «петербуржцам» Блока, Вагинова, Мандельшта- ма, Ходасевича и, «в несколько меньшей степени», – Добычина. Авторы тартусского сборника, посвященного проблемам семио- тики Петербурга, убедительно продемонстрировали параллелизм визуального и словесного кодов в петербургском тексте [17:118- 122]. В свою очередь, М. Виролайнен показала, что «по- петербургски устроенный текст» повторяет на уровне поэтики «за- коны семантической организации городского духовного пространст- ва». Суть петербургской словесности исследовательница обозначила как «стояние на границе», пограничное противостояние, «при кото- ром между противоборствующими сторонами происходит деятель- ный обмен содержанием и энергией». [9]. А. Гольдштейн акцентировал трагическую сущность «петербург- ской прозы»: «это Эдипова словесность, воспевание сфинксов се- верной реки. Мелкие дождевые капельки, снежинки падают на хо- лодный камень [...] Немое кино, меланхолия, книжность, Антигона в 3 Египте. И что-то священное на ветру. Серая вода, поглотившая во- прос» [11:214]. На этом фоне и рассматривал критик «индивидуаль- ный канон» Добычина: «задыхающаяся, сжатая, мучительная лите- ратура, близкая к молчанию [...] Сдержанный минималистский сгу- сток слов беды, как бы само бесслезно плачущее вещество [...] Па- фос притягивает не надрывной восклицательной интонацией, его добиваются одержимостью, вложенной в поступок искусства, чисто- той выполнения своей предназначенности» [11:219-220]. Точкой от- счета и центром притяжения для такого автора становится Ленин- град – «мучительный город», «томимый ясностью своего фатума» [11:221]. В самом деле, «столица Культуры Вечности», как определил Пе- тербург Д. Святополк-Мирский [16:74], стала для Добычина и судь- боносной, и фатальной. Однажды прикоснувшись к петербургской культуре, провинциальный автор уже не мыслил своего существова- ния вне ее ауры. Задача нашей статьи – выявить «петербургский компонент», явно (а чаще – неявно) присутствующий в добычин- ском творчестве. Единственный рассказ Добычина, связанный с Петербургом ме- стом действия, – «Прощание» (ранний, неопубликованный вариант – «Тетка»). В совокупности разных редакций он включает почти все основные топосы петербургского текста. Послереволюционный Пе- тербург предстает здесь пограничным пространством и в прямом смысле («Я нелегально перешла границу», – сообщает героиня [12:437]), и в метафорическом – как место встречи старого и нового («Арутян в наплечниках с отломанной короной ел [...] Сытые крон- штадтцы хлопали друг друга по плечу»; «союз пищевиков прислал бумагу. Она была написана по новому правописанию, и все очень смеялись» [12:437, 440]). Обозначены топографические и архитек- турные приметы Петербурга: мосты, набережные, дворцы и статуи, блестящий шпиль Петропавловской крепости, Черная речка, Нева, Адмиралтейство. Главный герой – бедный студент, снимающий не- взрачную комнату в пригороде Петербурга. Фамилия Кунст напоми- нает сразу о многом: об одной из питерских достопримечательно- стей – кунсткамере, о нерусском происхождении Петрова града, именованного, как известно, Санкт-Петербургом, о его «искусстве» и «искусственности» (в переводе с немецкого kunst означает «искус- 4 ство, художество»). Герой «где-то служит», как пушкинский Евге- ний, и мечтает не о любви – не до нее! – а о сытой жизни. Обыгры- вается характерный для петербургской литературы мотив мечты и веры в чудо, по-добычински приземленный: «– Нам будет выдача [...]. – Красная икра и грушевый компот в жестянках!» [12:48]. Судь- ба смеется над героями, отнимая у них то немногое, что уже получе- но: «пришел мужчина и созвал собрание: союз не допускает наград- ных. Постановили, что их нужно вычесть» [12:50]. Добычинский город, в полном соответствии с петербургским ми- фом, предстает как перверсный, перевернутый мир: «все вверх но- гами» [12:436]. Камень как будто оживает, а живой человек мертве- ет: «каменные старики стояли в рыжих нишах, разводя руками и вы- делывая па» [12:47], «Арутян сидел в буфете неподвижный, положив на стол подплоенную голову. Он был похож на мертвого» [12:440]. Тень смерти постоянно осеняет город: «у вас такие ужасы: недавно я читала, что от голода распух один профессор и упала замертво писа- тельница», «над душой стояли голодающие и лизали опорожненные миски» [12:436-437]. Город наводняют сумасшедшие и проститутки – постоянные персонажи петербургской литературы. Революция ас- социируется с морской стихией, вновь напоминающей о «Медном всаднике»: ее представляют моряки Кронштадтского училища, во- шедшие в город как захватчики и вытеснившие студентов из здания Политехнического института: «Политехнический стоял запачкан- ный, снег был загажен, моряки Кронштадтского училища расхажи- вали по дорожкам, точно у себя в Кронштадте» [12:436]. Так пере- осмысливает Добычин борьбу стихии и культуры, которая реализу- ется в петербургском мифе как победа воды над камнем. Упомянуто и закатное солнце, узаконенное в петербургском мифе «косыми лу- чами» Достоевского: «на тощих березках [...] уже трепещут новоро- жденные зеленые листочки. Яркое предвечернее солнце льет косые свои лучи...» [13:XVIII:463]. Вместе с зелеными весенними листоч- ками эти косые лучи становятся у Достоевского олицетворением природной гармонии, вечного торжества жизни, духовного очище- ния [14:20-25]. В то же время закатное солнце связывается с семан- тикой конца, напоминая о последнем дне человека и человечества. У Добычина предвечернее солнце просветляет и согревает мрачный город: «Коричневые стены, освещенные с заката, казались теплыми» 5 [12:438]. В последней сцене солнце сменяется иным, зловещим све- тилом: «луна без блеска, красная, тяжеловесная, как мармеладный полумесяц, пробиралась над задворками» [12:50]. Сломанная ветка с зелеными листочками также символизирует крах надежд и безыс- ходность. Тем самым подтверждается необходимость и неизбеж- ность отъезда героя. Намечен в рассказе и мотив трагического предсказания, восхо- дящий к традиции петербургских видений и пророчеств. Не досмот- ренный до конца «интересный сон» инструктора Баумштейна пред- вещает не награду, как казалось герою, а возмездие, орудием кото- рого становятся представители власти. Их появление, механичность движения ассоциируется с «тяжелозвонким скаканьем» медного всадника: «Человек в бушлате, маршируя, появился в комнате, два человека с ружьями стучали сапогами вслед за ним. – Баумштейн, – звучно вызвал он. – Идем. Вы арестованы за взятки» [12:440]. Северная столица у Добычина увидена глазами не-петербуржца (Кунст «не всегда жил здесь»). Этот внешний взгляд, взгляд зрителя («Кунст присел на лавочку и снисходительно смотрел» [12:436]), улавливает театральность, неестественность петербургской жизни (уже упомянутые каменные старики, выделывающие танцевальные па, Мирра Осиповна, которая «драпировалась и раздрапировыва- лась», Фрида, поющая перед форточкой). Вторая редакция рассказа завершается прощанием с Петербургом: герой уезжает в сытую, как ему кажется, провинцию, оставляя обреченный город с его голодом и арестами. В других рассказах писателя образ Петербурга как бы двоится, соединяя в себе возвышенно-идеальное и пошло-прозаическое, про- шлое (Петербург) и нынешнее («красный Ленинград»). Идеальный Петербург возникает только в воспоминаниях и представлениях пер- сонажей, обрамленных авторской иронией: «Культурная жизнь... – И ему приятно взгрустнулось, он замечтался над супом: играет музы- кальный шкаф, студенты задумались и заедают пиво моченым горо- хом с солью... О, Петербург!» («Встречи с Лиз») [12:58]. Практически во всех произведениях Добычина, независимо от то- го, упомянут в них Петербург или нет, обнаруживаются элементы петербургского текста, правда, порой трансформированные до неуз- наваемости. К примеру, центральный персонаж петербургской не- 6 омифологии серебряного века – Медный всадник – превращен в то- варища Ленинградова на вороном коне, разоблачающего злодейку- интеллигентку Гадову («Ерыгин»). Притягательность водных и зер- кальных мотивов, даже увлечение влажным «эль» можно истолко- вать как влияние Петербурга – его влажной атмосферы и водных зеркал. «Профиль смерти», столь явственный в добычинской прозе, также отчетлив в Петербурге – месте, которому, по древнему проро- честву, суждено «быть пусту». Впрочем, все «сопутствующие» смерти реалии – гроб, похороны, покойник, могила, кладбище и т.п. – в мире Добычина, как правило, не страшны и не фантастичны, по- скольку лишены петербургских эсхатологических коннотаций. В «Городе Эн» юного читателя «потрясают» Гоголь и Достоев- ский – авторы, сыгравшие первостепенную роль в формировании и литературной мифологии Петербурга, и петербургского текста. Од- ним из литературных прототипов «Города Эн» становится «Подрос- ток» Достоевского – петербургский «роман воспитания», в котором есть и мечтатель, преисполненный тоски по идеалу, и «сон о золо- том веке», и даже «дрезденская мадонна». Город-мечта добычинского героя близок мифологизированному Петербургу своей иллюзорностью и театральностью (недаром маль- чик стремится воплотить заветную мечту на сцене). Это тоже своего рода «Парадиз», отразивший детские представления о рае – «золо- том веке» человеческих отношений. Показательна при этом литера- турная природа добычинского «Парадиза», поскольку для петер- бургского текста характерна принципиальная установка «на отсылку к уже описанному прецеденту, к цитате, аллюзии, пародии» и т.п. [18:35]. Вертикальная устремленность и героя-рассказчика добычин- ского романа, и организуемого его видением и воображением про- странства также имеют явно «петербургское» происхождение. Шпиль – обязательная примета Северной Пальмиры – обнаружива- ется в облике идеального города, выполняя вполне «петербургскую» функцию: он выводит из профанического пространства «в сакраль- ное пространство небесного, “космического”, надмирного, божест- венного» [18:100]. Отличительной особенностью художественного пространства в «Городе Эн» является его «просматриваемость», от- вечающая петербургскому «дальновидению» [18:38]. Увидеть что- 7 либо герою может помешать близорукость или ночная темнота, но не особенности городской планировки. Притяжение Добычина к петербургской поэтике не в последнюю очередь связано с такими характеристиками Петербурга, как погра- ничность и провинциальность. «Пограничность» Петербурга, как уже отмечалось, имеет не только буквальный, но и метафизический смысл: это граница между старым и новым, между природой и куль- турой (город выстроен вопреки традициям и стихиям). Послерево- люционная действительность также предстает в рассказах Добычина как особое пограничное пространство. Все материальные и духов- ные реалии здесь оказываются под угрозой вытеснения или переос- мысления, балансируют на границе своего существования. Основ- ные оппозиции «Города Эн» – свое/чужое, я/другой, детское/взрос- лое, мужское/женское, жизнь/книга, центр/периферия – также нахо- дятся в состоянии пограничья. Один член оппозиции нуждается в другом для самоопределения, они не могут обрести самотождест- венность вне зоны конфликта. Так маленький герой постоянно «со- скальзывает» на взрослую точку зрения, пока не осознает ее как чу- жую; отождествляет книгу с жизнью, пока не поймет утопичность своей книжной мечты и т.д. Добычин занимает позицию отстранения и остранения по отно- шению ко всему поэтическому и метафизическому – двум важней- шим составляющим литературного влияния Петербурга на русскую словесность. Эпитет «поэтический» используется писателем только в ироническом контексте: «Фрида, поэтическая, распустила волосы, открыла в коридоре форточку и пела. Сумасшедшие, заслушавшись, стояли перед палисадником»; « – Прощайте, – высунулась Фрида из окна. – Прощайте. – Поэтическая, в одеяле и чепце, она махала го- лыми руками» («Прощание») [12:49-50]. Однако противостояние проза/поэзия, как и другие добычинские оппозиции, не является аб- солютным. Поэзия оборачивается прозой, но и проза, в свою оче- редь, просвечивает поэзией: так рассказчик «Города Эн» смотрит на вывеску с прачкой, за спиной которой в окне видно небо, и вспоми- нает такое же окно в «Тайной вечере». Исходным материалом и содержанием петербургской литературы критики единодушно считают «интуицию о неполноте земного че- ловеческого бытия. Жизнь петербургским художником всегда ста- 8 вится под сомнение, но по своеобразной причине – она испытывает- ся мечтой, подозревается в сокрытии чуда [3]. В этом плане герой- рассказчик «Города Эн» оказывается сродни петербургскому ху- дожнику, который «никогда не остерегается слишком земного, “слишком человеческого” – в них он ищет и находит отражение не- бесного и внечеловеческого. Его “отрицательное знание” переплав- ляется в “положительное” – о “мирах иных”» [3]. Именно от этих «иных миров» ждут помощи и стойкая в вере Козлова, и поднато- ревший в хиромантии Петров, и маленький рассказчик «Города Эн». В сознании добычинского героя «земное» не случайно притяги- вает к себе «небесное». Петербургских литераторов разных поколе- ний – от А. Блока и К. Вагинова до А. Битова и Д. Бобышева – как раз и отличает способность увидеть отблеск неизбывных ценностей, свет, который «и во тьме светит». По отношению к этому небесному свету остальной мир представляет собой периферию, провинцию: «Любая земная столица для петербуржца – кладезь метафор захолу- стья и праха. Небесный Иерусалим может просквозить на последней из свалок» [3]. Москва и Петербург изначально противостояли друг другу как центр и периферия. В одном из писем 1911 года А. Блок выразил суть петербургского мироощущения, сказав: «Петербург – глухая провинция, а глухая провинция – “страшный мир”» [7:196]. Такого рода «провинциальность» переживается «не как периферийность нашего личного положения в мире, но как сокровенная тайна суще- ствования» [3]. Именно поэтому «в региональной обособленности петербуржцы видели знак избранности, а не знак отсталости» [3]. В случае Добычина сходное умонастроение сказывалось и в писатель- ских амбициях «Маленького сочинителя», и в его внимании к про- винциальному захолустью (как географическому, так и духовному), которое оказалось вечной моделью бытия. Петербургский «маленький человек» – мечтатель. Его мечты о счастье, порой наивные и даже пошлые, оказываются несбыточны- ми, трагически обреченными, и тогда в низком герое проступает вы- сокое (впервые это показал Пушкин в «Медном всаднике»). Обман- чивый, «провинциально-провиденциальный» [3], «самый отвлечен- ный и умышленный город на всем земном шаре» [13:IV:455] – эти характеристики Петербурга вполне могут быть отнесены к добычин- 9 скому городу Эн в обеих его ипостасях – идеальной и реальной. Ге- рой Добычина – тоже мечтатель, причем мечтатель петербургского склада. В петербургском типе культуры соединилось несоединимое: утопическая надежда создания «парадиза над бездной» и инстинк- тивная жажда «стать твердой стопой на твердое основание» [3]. Но ведь жажда укорененности, мечта о независимом частном существо- вании – именно то, на что по-детски простодушно уповает подрос- ший герой в финале добычинского романа. В 1960-е годы А. Битов, открывая новую страницу в истории пе- тербургской прозы, писал в повести «Сад»: «“Господи! Какие мы все маленькие!” – воскликнул странный автор. “Это так! Это так!” – ра- довался Алексей» [5:297]. «Маленький человек» в его петербургской версии предстает в экзистенциальном, а не социальном статусе: «че- ловек как таковой – он и есть прежде всего “маленький человек”» [2:124]. Этот статус в полной мере запечатлен в прозе Добычина, не случайно два ранних текста Битова повторяют названия добычин- ских рассказов: «Сад» и «Чай». Тексты-«двойчатки» двух авторов роднит не сюжетное сходство или реминисцентные переклички, но общая концепция художественной реальности, значимость слова и обволакивающая музыка петербургской прозы. Ад и рай в мире и душе человека обнаруживаются на узком пятачке повседневного обиталища, в самых прозаических ситуациях, мелких будничных коллизиях. Сделав «Пушкинским домом» всю русскую классику, Битов вновь ненавязчиво следовал Добычину и всей питерской про- зе конца 20-х – начала 30-х годов, полагая, что эти писатели «гораз- до более наследуют классическую русскую культуру, нежели зачи- нают какой бы то ни было модернизм, абсурдизм и т.п.» [4:26]. Та- кое утверждение может показаться несколько неожиданным, ведь речь идет не только о Добычине, но и о Вагинове, Хармсе, Зощенко. Все станет на свои места, если под «классической русской культу- рой» понимать прежде всего ее петербургский «извод». Недаром в романе Битова еще одним аналогом Пушкинского дома становится Петербург, но «не город Петра и Пушкина, а город Евгения и Ака- кия Акакиевича» [6:315], – то есть в конечном счете тот же город, который так или иначе присутствует почти в каждом добычинском тексте. 10 ЛИТЕРАТУРА 1. Аверинцев С. Опыт петербургской интеллигенции в советские годы – по личным впечатлениям // Новый мир. – 2004. – № 6. – С.116-123. 2. Арьев А. Огненный бык в сумеречном пейзаже // Звезда. – 2007. – № 5. – С.122-131. 3. Арьев А. Петербургская пауза – magazines.russ.ru/project/arss/ezheg/ arev.htm 4. Битов А.Г. Гулаг как цивилизация // Звезда. – 1997. – № 5. – С.3-30. 5. Битов А.Г. Собр. соч.: В 3 т. – Т.1.. – М.: Молодая гвардия, 1991. – 575 с. 6. Битов А.Г. Статьи из романа. – М.: Советский писатель, 1986. – 320 с. 7. Блок А.А. Собр. соч.: В 6 т. – Т.6. – М.: Художественная литература, 1983. – 424 с. 8. Вейдле В. Петербургская поэтика // Вопросы литературы. – 1990. – № 7. – С.108-127. 9. Виролайнен М.Н. Петровский парадиз как модель Петербургского текста – http://lit.phil.pu.ru/article.php?id=8 10. Волков С. Диалоги с Иосифом Бродским. – М.: Изд-во Независимая Газета, 2000. – 328 с. 11. Гольдштейн А. Петербургская поэтика // Гольдштейн А. Аспекты духовного брака. – М.: Новое литературное обозрение, 2001. – С.215–221. 12. Добычин Л. Полн. собр. соч. и писем. – СПб.: АОЗТ «Журнал “Звез- да”», 1999. – 544 с. 13. Достоевский Ф.М. Собр. соч.: В 15 т. – Л.: Наука, 1990-1995. 14. Клейман Р.Я. Сквозные мотивы творчества Достоевского в истори- ко-культурной перспективе. – Кишинев: Штиинца, 1985. – 206 с. 15. Лекманов О.А. Концепция «серебряного века» и акмеизма в запис- ных книжках А. Ахматовой // Новое литературное обозрение. – 2000. – № 46. – С.216–230. 16. Святополк-Мирский Д.П. Поэты и Россия: Статьи. Рецензии. Порт- реты. Некрологи. – СПб.: Алетейя, 2002. – 380 с. 17. Семиотика города и городской культуры. Петербург // Учен. зап. Тартуского гос. ун-та. – Вып. 664. – Тарту, 1984. – 139 с. 18. Топоров В.Н. Петербургский текст русской литературы: Избранные труды. – СПб.: «Искусство – СПБ», 2003. – 616 с. http://lit.phil.pu.ru/article.php?id=8
id nasplib_isofts_kiev_ua-123456789-31042
institution Digital Library of Periodicals of National Academy of Sciences of Ukraine
issn XXXX-0092
language Russian
last_indexed 2025-12-07T15:53:17Z
publishDate 2009
publisher Інститут літератури ім. Т.Г. Шевченка НАН України
record_format dspace
spelling Шеховцова, Т.А.
2012-02-19T21:27:33Z
2012-02-19T21:27:33Z
2009
Проза Л. Добычина в контексте «петербургской поэтики» / Т.А. Шеховцова // Русская литература. Исследования: Сб. науч. тр. — 2009. — Вип. XIII. — Бібліогр.: 18 назв. — рос.
XXXX-0092
https://nasplib.isofts.kiev.ua/handle/123456789/31042
ru
Інститут літератури ім. Т.Г. Шевченка НАН України
Русская литература. Исследования
Поэтика литературы первой половины ХХ века
Проза Л. Добычина в контексте «петербургской поэтики»
Article
published earlier
spellingShingle Проза Л. Добычина в контексте «петербургской поэтики»
Шеховцова, Т.А.
Поэтика литературы первой половины ХХ века
title Проза Л. Добычина в контексте «петербургской поэтики»
title_full Проза Л. Добычина в контексте «петербургской поэтики»
title_fullStr Проза Л. Добычина в контексте «петербургской поэтики»
title_full_unstemmed Проза Л. Добычина в контексте «петербургской поэтики»
title_short Проза Л. Добычина в контексте «петербургской поэтики»
title_sort проза л. добычина в контексте «петербургской поэтики»
topic Поэтика литературы первой половины ХХ века
topic_facet Поэтика литературы первой половины ХХ века
url https://nasplib.isofts.kiev.ua/handle/123456789/31042
work_keys_str_mv AT šehovcovata prozaldobyčinavkontekstepeterburgskoipoétiki