Проза Л. Добычина в контексте «петербургской поэтики»
Збережено в:
| Опубліковано в: : | Русская литература. Исследования |
|---|---|
| Дата: | 2009 |
| Автор: | |
| Формат: | Стаття |
| Мова: | Російська |
| Опубліковано: |
Інститут літератури ім. Т.Г. Шевченка НАН України
2009
|
| Теми: | |
| Онлайн доступ: | https://nasplib.isofts.kiev.ua/handle/123456789/31042 |
| Теги: |
Додати тег
Немає тегів, Будьте першим, хто поставить тег для цього запису!
|
| Назва журналу: | Digital Library of Periodicals of National Academy of Sciences of Ukraine |
| Цитувати: | Проза Л. Добычина в контексте «петербургской поэтики» / Т.А. Шеховцова // Русская литература. Исследования: Сб. науч. тр. — 2009. — Вип. XIII. — Бібліогр.: 18 назв. — рос. |
Репозитарії
Digital Library of Periodicals of National Academy of Sciences of Ukraine| _version_ | 1859883942150144000 |
|---|---|
| author | Шеховцова, Т.А. |
| author_facet | Шеховцова, Т.А. |
| citation_txt | Проза Л. Добычина в контексте «петербургской поэтики» / Т.А. Шеховцова // Русская литература. Исследования: Сб. науч. тр. — 2009. — Вип. XIII. — Бібліогр.: 18 назв. — рос. |
| collection | DSpace DC |
| container_title | Русская литература. Исследования |
| first_indexed | 2025-12-07T15:53:17Z |
| format | Article |
| fulltext |
Т.А. ШЕХОВЦОВА
(Харьков)
ПРОЗА Л. ДОБЫЧИНА В КОНТЕКСТЕ
«ПЕТЕРБУРГСКОЙ ПОЭТИКИ»
Феномен «петербургской поэтики» в достаточной мере осознан
критикой, литературоведением и самими писателями, но все еще
должным образом не проанализирован. Суть данного явления опре-
деляется по-разному. Первооткрывателем этого литературного локу-
са выступил В. Вейдле, связавший начало петербургской поэтики с
акмеизмом, но одновременно предостерегавший от их отождествле-
ния. Главной «петербургской» чертой критик считал «преобладание
предметного значения слов [...] над обобщающим их смыслом»
[8:115], сущность же акмеизма видел «в именовании вещей, в при-
креплении слов к вещам» [8:114]. Современные исследователи ак-
меизма справедливо полагают, что критик неправомерно сузил кри-
терий отбора и тем самым обрек себя и читателя считать «акмеиста-
ми», а равно и стихотворцами, исповедывающими «петербургскую
поэтику», всех поэтов, которые испытывали повышенный интерес к
предметным мотивам, к примеру, Вяч. Иванова или М. Цветае-
ву [15].
Отдельные составляющие «петербургской поэтики» рассматри-
вались в работах, посвященных изучению «петербургского текста»
русской литературы [17]. Однако, в значительной степени пересека-
ясь с «петербургским текстом», «петербургская поэтика» им не ис-
черпывается. Единство петербургского текста определяется объек-
том описания (собственно Петербургом) и смысловой установкой: в
нем «отражена квинтэссенция жизни в “лиминальном” состоянии, на
краю, над бездной, на грани смерти и намечаются пути к спасению»
[18:65]. Поэтому Петербург предстает и как объект, и как субъект
этого текста [18:25]. Для петербургской же поэтики Петербург все-
гда остается субъектом, но далеко не всегда – объектом.
Петербургская литературная школа традиционно осмысливалась
как антитеза московской. Цепочка бинарных оппозиций выстраива-
лась достаточно легко, наслаиваясь на исконное противостояние
Москвы и Петербурга в русском культурном сознании (естествен-
2
ное/искусственное, свое/чужое, хаотическое/упорядоченное, душев-
ное/бездушное и т. д.). Г. Адамович, объясняя подразделение «по-
этической России» на Москву и Петербург, отмечал: «Петербургская
поэзия, как известно, суше и строже. Московская шумливей и разу-
хабистей» (Цит. по: [1:120]). Почти столетие спустя С. Аверинцев
подчеркнет, что «петербургская культура была уже давно ориенти-
рована на дисциплину, на абсолютные мерила», ища опору «в воз-
можно большей твердости культурных парадигм» [1:120]. Здесь
«важны правила игры – чем строже, чем труднее, тем лучше»
[1:118].
Размышляя об особенностях петербургской литературы,
И. Бродский, как, впрочем, и все петербуржцы, объяснял ее в пер-
вую очередь «духом места»: «На петербургской изящной словесно-
сти есть налет того сознания, что все это пишется с края света. От-
куда-то от воды [...] Если можно говорить о каком-то пафосе, или
тональности, или камертоне петербургской изящной словесности,
так это – камертон отстранения» [10:288]. «Трезвость сознания и
трезвость формы», составляющие, по мысли Бродского, основу «пе-
тербургского» культурного феномена, осмысливались поэтом как
«идея – вызванная духом места, архитектурой места – идея порядка,
сколько бы он ни был скомпрометирован» [10:292]. Бродский отно-
сил к безусловным «петербуржцам» Блока, Вагинова, Мандельшта-
ма, Ходасевича и, «в несколько меньшей степени», – Добычина.
Авторы тартусского сборника, посвященного проблемам семио-
тики Петербурга, убедительно продемонстрировали параллелизм
визуального и словесного кодов в петербургском тексте [17:118-
122]. В свою очередь, М. Виролайнен показала, что «по-
петербургски устроенный текст» повторяет на уровне поэтики «за-
коны семантической организации городского духовного пространст-
ва». Суть петербургской словесности исследовательница обозначила
как «стояние на границе», пограничное противостояние, «при кото-
ром между противоборствующими сторонами происходит деятель-
ный обмен содержанием и энергией». [9].
А. Гольдштейн акцентировал трагическую сущность «петербург-
ской прозы»: «это Эдипова словесность, воспевание сфинксов се-
верной реки. Мелкие дождевые капельки, снежинки падают на хо-
лодный камень [...] Немое кино, меланхолия, книжность, Антигона в
3
Египте. И что-то священное на ветру. Серая вода, поглотившая во-
прос» [11:214]. На этом фоне и рассматривал критик «индивидуаль-
ный канон» Добычина: «задыхающаяся, сжатая, мучительная лите-
ратура, близкая к молчанию [...] Сдержанный минималистский сгу-
сток слов беды, как бы само бесслезно плачущее вещество [...] Па-
фос притягивает не надрывной восклицательной интонацией, его
добиваются одержимостью, вложенной в поступок искусства, чисто-
той выполнения своей предназначенности» [11:219-220]. Точкой от-
счета и центром притяжения для такого автора становится Ленин-
град – «мучительный город», «томимый ясностью своего фатума»
[11:221].
В самом деле, «столица Культуры Вечности», как определил Пе-
тербург Д. Святополк-Мирский [16:74], стала для Добычина и судь-
боносной, и фатальной. Однажды прикоснувшись к петербургской
культуре, провинциальный автор уже не мыслил своего существова-
ния вне ее ауры. Задача нашей статьи – выявить «петербургский
компонент», явно (а чаще – неявно) присутствующий в добычин-
ском творчестве.
Единственный рассказ Добычина, связанный с Петербургом ме-
стом действия, – «Прощание» (ранний, неопубликованный вариант –
«Тетка»). В совокупности разных редакций он включает почти все
основные топосы петербургского текста. Послереволюционный Пе-
тербург предстает здесь пограничным пространством и в прямом
смысле («Я нелегально перешла границу», – сообщает героиня
[12:437]), и в метафорическом – как место встречи старого и нового
(«Арутян в наплечниках с отломанной короной ел [...] Сытые крон-
штадтцы хлопали друг друга по плечу»; «союз пищевиков прислал
бумагу. Она была написана по новому правописанию, и все очень
смеялись» [12:437, 440]). Обозначены топографические и архитек-
турные приметы Петербурга: мосты, набережные, дворцы и статуи,
блестящий шпиль Петропавловской крепости, Черная речка, Нева,
Адмиралтейство. Главный герой – бедный студент, снимающий не-
взрачную комнату в пригороде Петербурга. Фамилия Кунст напоми-
нает сразу о многом: об одной из питерских достопримечательно-
стей – кунсткамере, о нерусском происхождении Петрова града,
именованного, как известно, Санкт-Петербургом, о его «искусстве»
и «искусственности» (в переводе с немецкого kunst означает «искус-
4
ство, художество»). Герой «где-то служит», как пушкинский Евге-
ний, и мечтает не о любви – не до нее! – а о сытой жизни. Обыгры-
вается характерный для петербургской литературы мотив мечты и
веры в чудо, по-добычински приземленный: «– Нам будет выдача
[...]. – Красная икра и грушевый компот в жестянках!» [12:48]. Судь-
ба смеется над героями, отнимая у них то немногое, что уже получе-
но: «пришел мужчина и созвал собрание: союз не допускает наград-
ных. Постановили, что их нужно вычесть» [12:50].
Добычинский город, в полном соответствии с петербургским ми-
фом, предстает как перверсный, перевернутый мир: «все вверх но-
гами» [12:436]. Камень как будто оживает, а живой человек мертве-
ет: «каменные старики стояли в рыжих нишах, разводя руками и вы-
делывая па» [12:47], «Арутян сидел в буфете неподвижный, положив
на стол подплоенную голову. Он был похож на мертвого» [12:440].
Тень смерти постоянно осеняет город: «у вас такие ужасы: недавно я
читала, что от голода распух один профессор и упала замертво писа-
тельница», «над душой стояли голодающие и лизали опорожненные
миски» [12:436-437]. Город наводняют сумасшедшие и проститутки
– постоянные персонажи петербургской литературы. Революция ас-
социируется с морской стихией, вновь напоминающей о «Медном
всаднике»: ее представляют моряки Кронштадтского училища, во-
шедшие в город как захватчики и вытеснившие студентов из здания
Политехнического института: «Политехнический стоял запачкан-
ный, снег был загажен, моряки Кронштадтского училища расхажи-
вали по дорожкам, точно у себя в Кронштадте» [12:436]. Так пере-
осмысливает Добычин борьбу стихии и культуры, которая реализу-
ется в петербургском мифе как победа воды над камнем. Упомянуто
и закатное солнце, узаконенное в петербургском мифе «косыми лу-
чами» Достоевского: «на тощих березках [...] уже трепещут новоро-
жденные зеленые листочки. Яркое предвечернее солнце льет косые
свои лучи...» [13:XVIII:463]. Вместе с зелеными весенними листоч-
ками эти косые лучи становятся у Достоевского олицетворением
природной гармонии, вечного торжества жизни, духовного очище-
ния [14:20-25]. В то же время закатное солнце связывается с семан-
тикой конца, напоминая о последнем дне человека и человечества. У
Добычина предвечернее солнце просветляет и согревает мрачный
город: «Коричневые стены, освещенные с заката, казались теплыми»
5
[12:438]. В последней сцене солнце сменяется иным, зловещим све-
тилом: «луна без блеска, красная, тяжеловесная, как мармеладный
полумесяц, пробиралась над задворками» [12:50]. Сломанная ветка с
зелеными листочками также символизирует крах надежд и безыс-
ходность. Тем самым подтверждается необходимость и неизбеж-
ность отъезда героя.
Намечен в рассказе и мотив трагического предсказания, восхо-
дящий к традиции петербургских видений и пророчеств. Не досмот-
ренный до конца «интересный сон» инструктора Баумштейна пред-
вещает не награду, как казалось герою, а возмездие, орудием кото-
рого становятся представители власти. Их появление, механичность
движения ассоциируется с «тяжелозвонким скаканьем» медного
всадника: «Человек в бушлате, маршируя, появился в комнате, два
человека с ружьями стучали сапогами вслед за ним. – Баумштейн, –
звучно вызвал он. – Идем. Вы арестованы за взятки» [12:440].
Северная столица у Добычина увидена глазами не-петербуржца
(Кунст «не всегда жил здесь»). Этот внешний взгляд, взгляд зрителя
(«Кунст присел на лавочку и снисходительно смотрел» [12:436]),
улавливает театральность, неестественность петербургской жизни
(уже упомянутые каменные старики, выделывающие танцевальные
па, Мирра Осиповна, которая «драпировалась и раздрапировыва-
лась», Фрида, поющая перед форточкой). Вторая редакция рассказа
завершается прощанием с Петербургом: герой уезжает в сытую, как
ему кажется, провинцию, оставляя обреченный город с его голодом
и арестами.
В других рассказах писателя образ Петербурга как бы двоится,
соединяя в себе возвышенно-идеальное и пошло-прозаическое, про-
шлое (Петербург) и нынешнее («красный Ленинград»). Идеальный
Петербург возникает только в воспоминаниях и представлениях пер-
сонажей, обрамленных авторской иронией: «Культурная жизнь... – И
ему приятно взгрустнулось, он замечтался над супом: играет музы-
кальный шкаф, студенты задумались и заедают пиво моченым горо-
хом с солью... О, Петербург!» («Встречи с Лиз») [12:58].
Практически во всех произведениях Добычина, независимо от то-
го, упомянут в них Петербург или нет, обнаруживаются элементы
петербургского текста, правда, порой трансформированные до неуз-
наваемости. К примеру, центральный персонаж петербургской не-
6
омифологии серебряного века – Медный всадник – превращен в то-
варища Ленинградова на вороном коне, разоблачающего злодейку-
интеллигентку Гадову («Ерыгин»). Притягательность водных и зер-
кальных мотивов, даже увлечение влажным «эль» можно истолко-
вать как влияние Петербурга – его влажной атмосферы и водных
зеркал. «Профиль смерти», столь явственный в добычинской прозе,
также отчетлив в Петербурге – месте, которому, по древнему проро-
честву, суждено «быть пусту». Впрочем, все «сопутствующие»
смерти реалии – гроб, похороны, покойник, могила, кладбище и т.п.
– в мире Добычина, как правило, не страшны и не фантастичны, по-
скольку лишены петербургских эсхатологических коннотаций.
В «Городе Эн» юного читателя «потрясают» Гоголь и Достоев-
ский – авторы, сыгравшие первостепенную роль в формировании и
литературной мифологии Петербурга, и петербургского текста. Од-
ним из литературных прототипов «Города Эн» становится «Подрос-
ток» Достоевского – петербургский «роман воспитания», в котором
есть и мечтатель, преисполненный тоски по идеалу, и «сон о золо-
том веке», и даже «дрезденская мадонна».
Город-мечта добычинского героя близок мифологизированному
Петербургу своей иллюзорностью и театральностью (недаром маль-
чик стремится воплотить заветную мечту на сцене). Это тоже своего
рода «Парадиз», отразивший детские представления о рае – «золо-
том веке» человеческих отношений. Показательна при этом литера-
турная природа добычинского «Парадиза», поскольку для петер-
бургского текста характерна принципиальная установка «на отсылку
к уже описанному прецеденту, к цитате, аллюзии, пародии» и т.п.
[18:35]. Вертикальная устремленность и героя-рассказчика добычин-
ского романа, и организуемого его видением и воображением про-
странства также имеют явно «петербургское» происхождение.
Шпиль – обязательная примета Северной Пальмиры – обнаружива-
ется в облике идеального города, выполняя вполне «петербургскую»
функцию: он выводит из профанического пространства «в сакраль-
ное пространство небесного, “космического”, надмирного, божест-
венного» [18:100]. Отличительной особенностью художественного
пространства в «Городе Эн» является его «просматриваемость», от-
вечающая петербургскому «дальновидению» [18:38]. Увидеть что-
7
либо герою может помешать близорукость или ночная темнота, но
не особенности городской планировки.
Притяжение Добычина к петербургской поэтике не в последнюю
очередь связано с такими характеристиками Петербурга, как погра-
ничность и провинциальность. «Пограничность» Петербурга, как
уже отмечалось, имеет не только буквальный, но и метафизический
смысл: это граница между старым и новым, между природой и куль-
турой (город выстроен вопреки традициям и стихиям). Послерево-
люционная действительность также предстает в рассказах Добычина
как особое пограничное пространство. Все материальные и духов-
ные реалии здесь оказываются под угрозой вытеснения или переос-
мысления, балансируют на границе своего существования. Основ-
ные оппозиции «Города Эн» – свое/чужое, я/другой, детское/взрос-
лое, мужское/женское, жизнь/книга, центр/периферия – также нахо-
дятся в состоянии пограничья. Один член оппозиции нуждается в
другом для самоопределения, они не могут обрести самотождест-
венность вне зоны конфликта. Так маленький герой постоянно «со-
скальзывает» на взрослую точку зрения, пока не осознает ее как чу-
жую; отождествляет книгу с жизнью, пока не поймет утопичность
своей книжной мечты и т.д.
Добычин занимает позицию отстранения и остранения по отно-
шению ко всему поэтическому и метафизическому – двум важней-
шим составляющим литературного влияния Петербурга на русскую
словесность. Эпитет «поэтический» используется писателем только
в ироническом контексте: «Фрида, поэтическая, распустила волосы,
открыла в коридоре форточку и пела. Сумасшедшие, заслушавшись,
стояли перед палисадником»; « – Прощайте, – высунулась Фрида из
окна. – Прощайте. – Поэтическая, в одеяле и чепце, она махала го-
лыми руками» («Прощание») [12:49-50]. Однако противостояние
проза/поэзия, как и другие добычинские оппозиции, не является аб-
солютным. Поэзия оборачивается прозой, но и проза, в свою оче-
редь, просвечивает поэзией: так рассказчик «Города Эн» смотрит на
вывеску с прачкой, за спиной которой в окне видно небо, и вспоми-
нает такое же окно в «Тайной вечере».
Исходным материалом и содержанием петербургской литературы
критики единодушно считают «интуицию о неполноте земного че-
ловеческого бытия. Жизнь петербургским художником всегда ста-
8
вится под сомнение, но по своеобразной причине – она испытывает-
ся мечтой, подозревается в сокрытии чуда [3]. В этом плане герой-
рассказчик «Города Эн» оказывается сродни петербургскому ху-
дожнику, который «никогда не остерегается слишком земного,
“слишком человеческого” – в них он ищет и находит отражение не-
бесного и внечеловеческого. Его “отрицательное знание” переплав-
ляется в “положительное” – о “мирах иных”» [3]. Именно от этих
«иных миров» ждут помощи и стойкая в вере Козлова, и поднато-
ревший в хиромантии Петров, и маленький рассказчик «Города Эн».
В сознании добычинского героя «земное» не случайно притяги-
вает к себе «небесное». Петербургских литераторов разных поколе-
ний – от А. Блока и К. Вагинова до А. Битова и Д. Бобышева – как
раз и отличает способность увидеть отблеск неизбывных ценностей,
свет, который «и во тьме светит». По отношению к этому небесному
свету остальной мир представляет собой периферию, провинцию:
«Любая земная столица для петербуржца – кладезь метафор захолу-
стья и праха. Небесный Иерусалим может просквозить на последней
из свалок» [3].
Москва и Петербург изначально противостояли друг другу как
центр и периферия. В одном из писем 1911 года А. Блок выразил
суть петербургского мироощущения, сказав: «Петербург – глухая
провинция, а глухая провинция – “страшный мир”» [7:196]. Такого
рода «провинциальность» переживается «не как периферийность
нашего личного положения в мире, но как сокровенная тайна суще-
ствования» [3]. Именно поэтому «в региональной обособленности
петербуржцы видели знак избранности, а не знак отсталости» [3]. В
случае Добычина сходное умонастроение сказывалось и в писатель-
ских амбициях «Маленького сочинителя», и в его внимании к про-
винциальному захолустью (как географическому, так и духовному),
которое оказалось вечной моделью бытия.
Петербургский «маленький человек» – мечтатель. Его мечты о
счастье, порой наивные и даже пошлые, оказываются несбыточны-
ми, трагически обреченными, и тогда в низком герое проступает вы-
сокое (впервые это показал Пушкин в «Медном всаднике»). Обман-
чивый, «провинциально-провиденциальный» [3], «самый отвлечен-
ный и умышленный город на всем земном шаре» [13:IV:455] – эти
характеристики Петербурга вполне могут быть отнесены к добычин-
9
скому городу Эн в обеих его ипостасях – идеальной и реальной. Ге-
рой Добычина – тоже мечтатель, причем мечтатель петербургского
склада. В петербургском типе культуры соединилось несоединимое:
утопическая надежда создания «парадиза над бездной» и инстинк-
тивная жажда «стать твердой стопой на твердое основание» [3]. Но
ведь жажда укорененности, мечта о независимом частном существо-
вании – именно то, на что по-детски простодушно уповает подрос-
ший герой в финале добычинского романа.
В 1960-е годы А. Битов, открывая новую страницу в истории пе-
тербургской прозы, писал в повести «Сад»: «“Господи! Какие мы все
маленькие!” – воскликнул странный автор. “Это так! Это так!” – ра-
довался Алексей» [5:297]. «Маленький человек» в его петербургской
версии предстает в экзистенциальном, а не социальном статусе: «че-
ловек как таковой – он и есть прежде всего “маленький человек”»
[2:124]. Этот статус в полной мере запечатлен в прозе Добычина, не
случайно два ранних текста Битова повторяют названия добычин-
ских рассказов: «Сад» и «Чай». Тексты-«двойчатки» двух авторов
роднит не сюжетное сходство или реминисцентные переклички, но
общая концепция художественной реальности, значимость слова и
обволакивающая музыка петербургской прозы. Ад и рай в мире и
душе человека обнаруживаются на узком пятачке повседневного
обиталища, в самых прозаических ситуациях, мелких будничных
коллизиях. Сделав «Пушкинским домом» всю русскую классику,
Битов вновь ненавязчиво следовал Добычину и всей питерской про-
зе конца 20-х – начала 30-х годов, полагая, что эти писатели «гораз-
до более наследуют классическую русскую культуру, нежели зачи-
нают какой бы то ни было модернизм, абсурдизм и т.п.» [4:26]. Та-
кое утверждение может показаться несколько неожиданным, ведь
речь идет не только о Добычине, но и о Вагинове, Хармсе, Зощенко.
Все станет на свои места, если под «классической русской культу-
рой» понимать прежде всего ее петербургский «извод». Недаром в
романе Битова еще одним аналогом Пушкинского дома становится
Петербург, но «не город Петра и Пушкина, а город Евгения и Ака-
кия Акакиевича» [6:315], – то есть в конечном счете тот же город,
который так или иначе присутствует почти в каждом добычинском
тексте.
10
ЛИТЕРАТУРА
1. Аверинцев С. Опыт петербургской интеллигенции в советские годы –
по личным впечатлениям // Новый мир. – 2004. – № 6. – С.116-123.
2. Арьев А. Огненный бык в сумеречном пейзаже // Звезда. – 2007. – № 5.
– С.122-131.
3. Арьев А. Петербургская пауза – magazines.russ.ru/project/arss/ezheg/
arev.htm
4. Битов А.Г. Гулаг как цивилизация // Звезда. – 1997. – № 5. – С.3-30.
5. Битов А.Г. Собр. соч.: В 3 т. – Т.1.. – М.: Молодая гвардия, 1991. –
575 с.
6. Битов А.Г. Статьи из романа. – М.: Советский писатель, 1986. – 320 с.
7. Блок А.А. Собр. соч.: В 6 т. – Т.6. – М.: Художественная литература,
1983. – 424 с.
8. Вейдле В. Петербургская поэтика // Вопросы литературы. – 1990. –
№ 7. – С.108-127.
9. Виролайнен М.Н. Петровский парадиз как модель Петербургского
текста – http://lit.phil.pu.ru/article.php?id=8
10. Волков С. Диалоги с Иосифом Бродским. – М.: Изд-во Независимая
Газета, 2000. – 328 с.
11. Гольдштейн А. Петербургская поэтика // Гольдштейн А. Аспекты
духовного брака. – М.: Новое литературное обозрение, 2001. – С.215–221.
12. Добычин Л. Полн. собр. соч. и писем. – СПб.: АОЗТ «Журнал “Звез-
да”», 1999. – 544 с.
13. Достоевский Ф.М. Собр. соч.: В 15 т. – Л.: Наука, 1990-1995.
14. Клейман Р.Я. Сквозные мотивы творчества Достоевского в истори-
ко-культурной перспективе. – Кишинев: Штиинца, 1985. – 206 с.
15. Лекманов О.А. Концепция «серебряного века» и акмеизма в запис-
ных книжках А. Ахматовой // Новое литературное обозрение. – 2000. – №
46. – С.216–230.
16. Святополк-Мирский Д.П. Поэты и Россия: Статьи. Рецензии. Порт-
реты. Некрологи. – СПб.: Алетейя, 2002. – 380 с.
17. Семиотика города и городской культуры. Петербург // Учен. зап.
Тартуского гос. ун-та. – Вып. 664. – Тарту, 1984. – 139 с.
18. Топоров В.Н. Петербургский текст русской литературы: Избранные
труды. – СПб.: «Искусство – СПБ», 2003. – 616 с.
http://lit.phil.pu.ru/article.php?id=8
|
| id | nasplib_isofts_kiev_ua-123456789-31042 |
| institution | Digital Library of Periodicals of National Academy of Sciences of Ukraine |
| issn | XXXX-0092 |
| language | Russian |
| last_indexed | 2025-12-07T15:53:17Z |
| publishDate | 2009 |
| publisher | Інститут літератури ім. Т.Г. Шевченка НАН України |
| record_format | dspace |
| spelling | Шеховцова, Т.А. 2012-02-19T21:27:33Z 2012-02-19T21:27:33Z 2009 Проза Л. Добычина в контексте «петербургской поэтики» / Т.А. Шеховцова // Русская литература. Исследования: Сб. науч. тр. — 2009. — Вип. XIII. — Бібліогр.: 18 назв. — рос. XXXX-0092 https://nasplib.isofts.kiev.ua/handle/123456789/31042 ru Інститут літератури ім. Т.Г. Шевченка НАН України Русская литература. Исследования Поэтика литературы первой половины ХХ века Проза Л. Добычина в контексте «петербургской поэтики» Article published earlier |
| spellingShingle | Проза Л. Добычина в контексте «петербургской поэтики» Шеховцова, Т.А. Поэтика литературы первой половины ХХ века |
| title | Проза Л. Добычина в контексте «петербургской поэтики» |
| title_full | Проза Л. Добычина в контексте «петербургской поэтики» |
| title_fullStr | Проза Л. Добычина в контексте «петербургской поэтики» |
| title_full_unstemmed | Проза Л. Добычина в контексте «петербургской поэтики» |
| title_short | Проза Л. Добычина в контексте «петербургской поэтики» |
| title_sort | проза л. добычина в контексте «петербургской поэтики» |
| topic | Поэтика литературы первой половины ХХ века |
| topic_facet | Поэтика литературы первой половины ХХ века |
| url | https://nasplib.isofts.kiev.ua/handle/123456789/31042 |
| work_keys_str_mv | AT šehovcovata prozaldobyčinavkontekstepeterburgskoipoétiki |