"Котлован" А. Платонова и советский производственный роман 20-30-х годов
В предлагаемой статье «Котлован» А.Платонова рассматривается в контек-сте советских производственных романов 20-х–30-х годов. Делается вывод о возможной природе отдельных платоновских мотивов и образов. In the given article “Pit” by A.Platonov is considered in the context of Soviet production novels...
Збережено в:
| Опубліковано в: : | Культура народов Причерноморья |
|---|---|
| Дата: | 2004 |
| Автор: | |
| Формат: | Стаття |
| Мова: | Russian |
| Опубліковано: |
Кримський науковий центр НАН України і МОН України
2004
|
| Теми: | |
| Онлайн доступ: | https://nasplib.isofts.kiev.ua/handle/123456789/73795 |
| Теги: |
Додати тег
Немає тегів, Будьте першим, хто поставить тег для цього запису!
|
| Назва журналу: | Digital Library of Periodicals of National Academy of Sciences of Ukraine |
| Цитувати: | "Котлован" А. Платонова и советский производственный роман 20-30-х годов / Е.Е. Лебедь // Культура народов Причерноморья. — 2004. — № 47. — С. 36-41. — Бібліогр.: 23 назв. — рос. |
Репозитарії
Digital Library of Periodicals of National Academy of Sciences of Ukraine| id |
nasplib_isofts_kiev_ua-123456789-73795 |
|---|---|
| record_format |
dspace |
| spelling |
Лебедь, Е.Е. 2015-01-15T20:21:57Z 2015-01-15T20:21:57Z 2004 "Котлован" А. Платонова и советский производственный роман 20-30-х годов / Е.Е. Лебедь // Культура народов Причерноморья. — 2004. — № 47. — С. 36-41. — Бібліогр.: 23 назв. — рос. 1562-0808 https://nasplib.isofts.kiev.ua/handle/123456789/73795 821.161.1-311.4 В предлагаемой статье «Котлован» А.Платонова рассматривается в контек-сте советских производственных романов 20-х–30-х годов. Делается вывод о возможной природе отдельных платоновских мотивов и образов. In the given article “Pit” by A.Platonov is considered in the context of Soviet production novels of 20ies-30ies. The author comes the conclusion about possible nature of some. Platonov’s themes and images. ru Кримський науковий центр НАН України і МОН України Культура народов Причерноморья Вопросы духовной культуры – ФИЛОЛОГИЧЕСКИЕ НАУКИ "Котлован" А. Платонова и советский производственный роман 20-30-х годов Article published earlier |
| institution |
Digital Library of Periodicals of National Academy of Sciences of Ukraine |
| collection |
DSpace DC |
| title |
"Котлован" А. Платонова и советский производственный роман 20-30-х годов |
| spellingShingle |
"Котлован" А. Платонова и советский производственный роман 20-30-х годов Лебедь, Е.Е. Вопросы духовной культуры – ФИЛОЛОГИЧЕСКИЕ НАУКИ |
| title_short |
"Котлован" А. Платонова и советский производственный роман 20-30-х годов |
| title_full |
"Котлован" А. Платонова и советский производственный роман 20-30-х годов |
| title_fullStr |
"Котлован" А. Платонова и советский производственный роман 20-30-х годов |
| title_full_unstemmed |
"Котлован" А. Платонова и советский производственный роман 20-30-х годов |
| title_sort |
"котлован" а. платонова и советский производственный роман 20-30-х годов |
| author |
Лебедь, Е.Е. |
| author_facet |
Лебедь, Е.Е. |
| topic |
Вопросы духовной культуры – ФИЛОЛОГИЧЕСКИЕ НАУКИ |
| topic_facet |
Вопросы духовной культуры – ФИЛОЛОГИЧЕСКИЕ НАУКИ |
| publishDate |
2004 |
| language |
Russian |
| container_title |
Культура народов Причерноморья |
| publisher |
Кримський науковий центр НАН України і МОН України |
| format |
Article |
| description |
В предлагаемой статье «Котлован» А.Платонова рассматривается в контек-сте советских производственных романов 20-х–30-х годов. Делается вывод о возможной природе отдельных платоновских мотивов и образов.
In the given article “Pit” by A.Platonov is considered in the context of Soviet production novels of 20ies-30ies. The author comes the conclusion about possible nature of some. Platonov’s themes and images.
|
| issn |
1562-0808 |
| url |
https://nasplib.isofts.kiev.ua/handle/123456789/73795 |
| citation_txt |
"Котлован" А. Платонова и советский производственный роман 20-30-х годов / Е.Е. Лебедь // Культура народов Причерноморья. — 2004. — № 47. — С. 36-41. — Бібліогр.: 23 назв. — рос. |
| work_keys_str_mv |
AT lebedʹee kotlovanaplatonovaisovetskiiproizvodstvennyiroman2030hgodov |
| first_indexed |
2025-11-24T19:36:05Z |
| last_indexed |
2025-11-24T19:36:05Z |
| _version_ |
1850494631527055360 |
| fulltext |
Лебедь Е.Е.
«КОТЛОВАН» А. ПЛАТОНОВА И СОВЕТСКИЙ ПРОИЗВОДСТВЕННЫЙ
РОМАН 20-Х - 30-Х ГОДОВ
В последнее время советская литература все больше привлекает к себе внимание исследователей. По-
сле бездумного нигилизма середины 80-х, после идеологически предвзятых оценок начала 90-х она, нако-
нец, становится предметом объективного анализа. При этом история советской литературы нередко пред-
стает серией портретов. Подчеркиваются характерные черты творческой индивидуальности того или ино-
го писателя; если же речь идет о ранее запрещенном авторе, акцент ставится на его абсолютной обособ-
ленности в литературном процессе эпохи.
Не составляют исключения и долгое время не печатавшиеся тексты Андрея Платонова. «Котловану» -
одному из переломных его произведений конца 20-х годов – посвящено множество как зарубежных, так и
отечественных работ. Будучи разнообразными по тематике и исследовательским подходам, все они неиз-
менно утверждают одно – не подлежащую сомнению особость платоновского миросозерцания. Но сущ-
ность этой «особости» все еще остается до конца не ясной. По мнению одних, Платонов исключителен,
ибо видел утопическое в том, что большинством воспринималось как реальность. По мнению других, ори-
гинальность писателя – в его принадлежности к числу тех немногих, которые не поддались духу времени
и жестко критиковали действительность. Иные считают: он необычен для своего времени потому, что
предмет всеобщего воспевания сделал достоянием пародии…
Позицию Платонова в «Котловане» нередко выявляют, изолировав произведение от его естественной
среды – совокупности текстов других авторов, писавших в то же время и о том же. Взгляд Платонова на
эпоху станет яснее при включении повести в интертекст современной писателю действительности, при
сопоставлении «Котлована» с хронологически и сюжетно связанным с ним литературным материалом.
Таковым мы считаем прежде всего особую жанрово-тематическую разновидность советской литературы –
производственный роман.
Общеизвестно, что к реализации замысла «Котлована» А. Платонов приступил в декабре 1929 года и
продолжал работать над повестью до апреля 1930-го. В истории советского государства это было время
активного внедрения плана всеобщей коллективизации и индустриализации. Всеобщая индустриализация
выдвигала перед страной ряд требований, главным среди которых было «превращение человека с кре-
стьянским типом мышления, восприятия времени, стилем труда и поведения – в человека, оперирующего
точными отрезками пространства и времени, способного быть включенным в координированные, высоко-
организованные усилия огромных масс людей» [10, С.385]. Именно поэтому, по словам М. Горького,
предметом изображения писатели конца 20-х – начала 30-х годов должны были избрать «труд, то есть че-
ловека, организуемого процессами труда, который <…> вооружен всей мощью современной техники, -
человека, в свою очередь организующего труд более легким, продуктивным, возводя его на степень ис-
кусства» [3, С.13]. Производственный роман стал максимально адекватной такому содержанию формой.
Вскоре позиции его окрепли настолько, что стал возможен разговор о «классике жанра». В редакционной
статье «Двадцать лет советской литературы», опубликованной «Новым миром» в 1937 году, приводится
целый ряд «классических» «индустриальных» произведений: «Цемент» и «Энергия» Ф.Гладкова, «Гидро-
централь» М. Шагинян, «Соть» и «Скутаревский» Л. Леонова [8, С.336]. Этот список можно продолжить
такими романами, как «Время, вперед!» В. Катаева, «Не переводя дыхания» И. Эренбурга, «Ведущую ось»
В. Ильенкова, «Интеграл» И. Ле, «Тракторострой» Н. Забилы, «На шестидесятом горизонте» В. Алазани
[22, С.345]. При этом нельзя не заметить, что «классика» тут легко смыкается с массовой литературой.
Как никакой другой жанр, советский производственный роман 20-х – 30-х годов утверждал идею со-
циалистического общества и нового человека, главной и едва ли не единственной характеристикой кото-
рого стал труд. Те же цели, но в иной плоскости, преследовал в своем «Котловане» А. Платонов. Это об-
стоятельство делает их сопоставление еще более естественным и необходимым, но опыт таких исследова-
ний нам неизвестен. Есть работы, посвященные сопоставительному анализу творчества Платонова и от-
дельных упоминаемых нами авторов, по преимуществу Л.Леонова [4, 16. 19]. В целом же в указанном ас-
пекте феномен Платонова не изучен, что позволяет говорить о новизне нашего исследования.
Цель данной статьи – определение индивидуально специфического в платоновском понимании эпохи
– достигается путем решения следующих задач: выделения жанрово-тематических признаков, основных
концептов производственного романа; соотнесения разных уровней текста «Котлована» с перечисленны-
ми выше образцами «индустриальных» произведений.
Т.М. Вахитова, сопоставляя «Соть» Л. Леонова с повестью Платонова, отмечает идентичность отра-
женных в них материальных объектов: «природа, город и деревня, стройка, котлован, пивная (у Леонова –
трактир), река, церковь (у Леонова – монастырь), бараки, группа рабочих и инженер (у Леонова – группа
инженеров), погибающая на стройке девочка (у Платонова – Настя, у Леонова – Поля), бюрократ Лев
Ильич Пашкин (у Леонова – нэпман Черт Ильич), плот, спускающий по реке людей (у Платова – раскула-
ченных «в море», у Леонова – агитирующих в «соседнюю деревню») и т.д.» [4, С.240]. Проведенный нами
сравнительный анализ «Котлована» и обширного пласта «индустриальной» литературы показывает, что
параллели значительно многочисленней. Сходство образной системы впечатляет не только на уровне
главных, но и на уровне второстепенных персонажей: больной, кашляющий Козлов Платонова почти пол-
ностью повторяет тщедушного, костлявого Никиту у Гладкова. Эквивалентны и отдельные элементы
сюжета. К примеру, и в «Соти», и в «Котловане», и в «Энергии», и во «Времени, вперед!» описана борь-
ба строителей с водным источником. Но если в «Соти» (как и в «Энергии») это кульминационное событие,
которому посвящено более десяти страниц текста; если у Катаева это одно из важнейших свидетельств
мужества советского труженника, то Платонов об этом упоминает вскользь, эпизод не несет какой-либо
концептуальной нагрузки, он как бы случаен. «Чиклин и Сафронов сильно остыли и были в глине и сыро-
сти; они ходили в котлован раскапывать водяной подземный исток, чтобы перехватить его вмертвую гли-
няным замком» [18, С.128-129]. И более об этом – ни слова. Это не завязка новой сюжетной линии, это
даже не еще одна сцена притупляющего сознание изнурительного труда… Почему же тогда эпизод все-
таки был внесен писателем в текст повести? В своих воспоминаниях о Платонове С.Липкин обращает
внимание на свойственную ему манеру воспринимать прочитанное: «Он, когда ему читали, не высказы-
вался, а несколько раз повторял понравившееся ему выражение, и оно в его устах приобретало особый,
значительный смысл. Так, он повторял одну строку из моих стихов «Затоптать свои следы» <…>. Когда
Гроссман читал нам главы из романа «За правое дело», Платонов тоже не высказывался, а повторял после
чтения запавшие ему в душу выражения <…>» [15, С.537-538]. Платонов как бы пытается «остановить
мгновенье», запомнить строки, вероятно, созвучные его собственным мыслям. Не исключено, что описан-
ный эпизод появился в «Котловане» именно по этому принципу; возможно, он – следствие детального
знакомства писателя с производственными романами – жанром-гегемоном советской литературы.
Во всяком случае, сюжетных линий, параллельных индустриальной прозе, у Платонова можно найти
немало. Один из ярких примеров такого рода – размышление близ котлована Сафронова у Платонова и
Балеева в «Энергии» Гладкова. «Викентий Михайлович чувствовал, что погружается в тишину, в пустын-
ность. <…> Глубокое дыхание пустоты, болотного гниения, брошенной каменоломни давило первобыт-
ной жутью. <…> А вдруг его власть над людьми и над всей системой этого созидания – самообман? А
вдруг все эти тысячи людей <…> подчиняются законам, которые существуют помимо него, и сам он, не
сознавая этого, только ничтожно малая частица движения?» [5, С.39-40]. Похожее волнение, смутную тре-
вогу, сомнение, страх чувствует и Сафронов. «Если глядеть лишь по низу, в сухую мелочь почвы и травы
<…>, то в жизни не было надежды; общая всемирная невзрачность, а также людская некультурная уны-
лость озадачивали Сафронова и расшатывали в нем идеологическую установку. Он даже начинал сомне-
ваться в счастье будущего <…>»: «Неужели внутри всего света тоска, а только в нас одних пятилетний
план?» [18, С.129]. Оба героя у пропасти котлована проникаются сознанием своего ничтожества, ощуще-
нием величия чего-то еще не познанного, но, бесспорно, неизмеримо большего, чем задуманная кем-то
сверхмасштабная стройка.
Ещё более любопытны параллели на уровне поэтики – того, что у Платонова справедливо считается
особенно самобытным. И здесь прежде всего следует говорить о мотивной структуре повести, о некото-
рых источниках ее неповторимого языка и даже образов.
О том, что для творчества Платонова характерны определенные постоянные мотивы, литературоведа-
ми сказано немало. Особенно интересны в этом отношении работы С. Семеновой [20, 21]. Отправной точ-
кой при этом исследовательнице служит высказывание самого Платонова: «Мои идеалы однообразны и
постоянны. Я не буду литератором, если буду излагать свои неизменные идеи <…>. Я должен опошлять и
варьировать мысли, чтоб получились приемлемые произведения». Одним из таких постоянных «идеалов»,
а вернее, мотивов С. Семенова называет мотив скуки. ««Всемирная бедная скука» разлита у него повсюду:
в природе, которая «исполняла свою скуку», в «скучных стихиях», в пыли, которая «так скучно лежит», в
«скучной избушке» и «скучном голосе», в «скуке старости», выходящей при дыхании» [21, С.185]. Подоб-
но ощущению «запаха, вкуса, тепла, цвета, форм и так далее – реакции человеческих рецепторов на яв-
ную, физическую реальность окружающего, с к у к а в произведениях Платонова – тягостная реакция че-
ловека на скрытный, темный, смертный лик мира» [там же].
Следует, однако, обратить внимание на то, как варьируется мотив скуки в «Котловане». В характер-
ную для повести атмосферу недвижимого томления с определенной периодичностью врывается ме-
лодия, звук, м у -з ы к а. «Однообразная, несбывающаяся», она слышится Вощеву из сада совторгслу-
жащих [18, С. 105]. «Уставшая», сопровождает юных пионерок [18, С.109]. «Особые жизненные звуки, в
которых не было никакой мысли, но зато имелось ликующее предчувствие», приближались к бараку рабо-
чих, «пробуждали чувство совести», «предлагали беречь время жизни, пройти даль надежды до конца и
достигнуть ее, чтобы найти там источник этого волнующего пения и не заплакать перед смертью от тоски
тщетности» [там же, С. 113]. И даже спускающий раскулаченных в море плот сопровождают доносящиеся
с Оргдвора звуки « призывающей вперед музыки» [там же, С. 178].
Музыка в «Котловане» – это зов волнующей мечты, возрождение затаенной надежды и вместе с тем
столько же искусный, сколько искусственный способ управления сознанием. Загипнотизированный музы-
кой человек послушно и даже с радостью отправится к намеченной кем-то цели. А потому звукам музыки
постоянно сопутствует что-то гнетущее – ощущение тщетности всего и вся, непоборимой печали, тоски,
бессмыслицы – с к у к и, по определению С. Семеновой. Музыка и скука у Платонова качества мечты, не
осуществимой в реальности.
Примечательно, что указанные мотивы точно также сопряжены в «Соти» Леонова. Вот как описан
здесь один из вечеров Потемкина, когда измученный бессмысленными хождениями к чиновникам и без-
результатной борьбой за свое детище – проект Сотьстроя, он наконец остается дома один. «В воздухе,
слабо попахивающем гарью, отдаленно гремела м у з ы к а <…>. Потемкину стало не то что с к у -ч н о
(разрядка наша – Е.Л.), а как-то не по себе, и еще хотелось пристрелить гитару…» [14, С.54].
Неповторимый платоновский стиль, казалось бы, исключающий всякую мысль о возможных аналоги-
ях, нередко абсурдная образная система Платонова на поверку тоже оказывается хорошо укорененной в
интертексте 1920-х – 1930-х годов. Взять, к примеру, следующий эпизод повести: «На дворе кафельного
завода старик доделал свои лапти, но боялся идти по свету в такой обуже./ - Вы не знаете, товарищи, что,
заарестуют меня в лаптях аль не тронут?» - обратился он к подошедшим Прушевскому и Чиклину [18,
С.142]. Ответ на вопрос о криминальной природе лаптей неожиданно находим в «Энергии» Ф. Гладкова,
где Мирон Ватагин, упрекая прораба в отсталости, говорит: «А все-таки вы, товарищ Вихляев, еще не рас-
квитались с лаптями…» [5, С.19]. Лапти становятся в советской литературе 1920-х – 1930-х годов симво-
лом косного, замшелого крестьянского мира, символом пережитков прошлого, недопустимых и наказуе-
мых в настоящем. Платонов же и в этом случае идет не раз опробованным им путем: он опредмечивает
символ [см. 1, 2, 23].
К примерам подобного рода можно отнести и эпизод с зарытыми в пещере крестьянскими гробами.
Художественная цель Платонова здесь – гроб – образ, с исключительной определенностью говорящей о
мученической жизни крестьян (среди них «каждый и живет оттого, что гроб свой имеет» [18, С.147]). Гроб
– точный и сильный образ, пугающий неизбежностью, неотвратимостью смерти. Образ прозрачный, но
неожиданный и потому странный, абсурдный. А между тем метафорическое упоминание гроба присут-
ствует в очень многих «индустриальных» произведениях исследуемого хронологического периода. Еласий
в «Соти» о своем опустошенном безверием сердце говорит: «Гроб у меня тут!» [14, С.154]. «Гробами на
мокром месте» называет нежелающих совершенствовать процесс перевозки нефти главный механик тан-
кера «Дербент» Басов [12, С.85]. В «Энергии» «гробовщиком» именуют человека омертвелого, не способ-
ного чувствовать [5, С.211]. У Гладкова же встречаем и еще более интересный случай – непосредственно о
деревне. В романе сказано: «Сейчас там без установки – гроб» [там же, С.63]. Так не являются ли «гробы»
Платонова опредмеченной, а потому еще более устрашающей и трагичной метафорой?
Как видим, параллели между платоновской повестью и официальной советской производственной ли-
тературой более чем многочисленны и, вопреки утверждениям Т.М. Вахитовой, далеко не всегда относят-
ся лишь к первичному слою организации текста – уровню материальных объектов. Рассмотренная сквозь
призму концептов производственного романа, становится яснее идея повести.
В современных исследованиях о советском производственном романе делается упор на норматив-
ность этого рода литературы и обходится молчанием его эстетика [7, 13]. Между тем, сколь бы элементар-
на и нормативна не была эта эстетика, без соответствующего анализа невозможно уловить момент, когда
социальная установка становится идеей художественного произведения.
Анализ производственных романов с таких позиций показал, что всем героям этой жанрово-
тематической разновидности свойственно особое мироощущение, которое мы условно называем с о с т
о я н и е м в н у т р е н - н е г о г о р е н и я. Герой-производственник до крайности сосредоточен на
своей цели, вдохновлен идеей, существует в режиме высшего эмоционального и физического напряжения,
полностью пренебрегая миром конкретных вещей и естественных потребностей: одеждой, сном, пищей и
так далее.
Автор проекта Сотьстроя инженер Потемкин буквально живет идеей: ритм его жизни полностью под-
чинен результатам ее реализации. Он волнуется, торопит комиссию с предварительными расчетами, не
спит ночами. При этом интересно, что в быту Потемкин исключительно рассеян, а к своей частной жизни
совершенно безразличен.
Потемкину близок другой герой «Соти» - Увадьев, у которого «краснели глаза, когда он заговаривал о
работе» [14, С.83]. Как и Потемкин, Увадьев существует как бы вне реального мира, его раздражает быт.
В романе Катаева действие этого принципа также очевидно. Инженер Маргулиес всегда просыпается
без будильника, сам. Его будит мысль, идея. Сознание бодрствует. Оно активно настолько, что, едва
проснувшись, человек уже способен совершать далеко не элементарные расчеты. Поглощенный ими,
Маргулиес сутки обходится без пищи.
В более поздней по времени создания «Энергии» Гладкова Мирон Ватагин «не ел весь день, но голода
не чувствовал» [5, С.43]; Репей возвращался домой «усталый, но бодрый» [там же, С.5], а Байкалов, с
«всегда беспокойными, не остывающими глазами», рассуждая о будущих свершениях, светился «внутрен-
ним жаром» [там же, С.150].
Механик танкера «Дербент» Басов, как и другие производственники, не замечает голода, тоже привык
обходиться без сна. Его недоброжелатели говорят, что по-видимому, «бессонница, выкрасившая в крас-
ный цвет белки его глаз, иссушила и его сердце» [12, С.74].
С о с т о я н и е в н у т р е н н е г о г о р е н и я более чем характерно и для персонажей раннего
творчества А. Платонова (достаточно вспомнить Маркуна из одноименного рассказа 1921 года, героев
фантастических произведений «Потомки солнца», «Эфирный тракт», «Лунная бомба»). Более того, в ста-
тье «Павел Корчагин» из сборника «Размышления читателя» писатель сам дает ему необыкновенно точ-
ную характеристику. По А. Платонову, это состояние исключительных моментов, когда человек «действи-
тельно теряет ощущение самого себя» - весь сосредоточивается на одном – единственном порыве [17].
Как уже отмечалось, автоповторы у Платонова – не случайность: неоднократное обращение к тому
или иному явлению, действию, мотиву свидетельствует о его концептуальной важности. И чем чаще заяв-
ляет о себе правило, тем заметнее становятся исключения, тем большего внимания заслуживают причины,
по которым писатель от правил отступает.
В «Котловане» с о с т о я н и е в н у т р е н н е г о г о р е н и я видоизменяется, деформируется, раз-
лагается на отдельные составляющие и в результате воспринимается как парадоксальное, абсурдное. Ро-
ющие яму под фундамент общепролетарского дома во сне «лежат замертво», едят «серьезно, принимая в
себя пищу как должное» - и при этом работают до изнеможения [18, С. 111,113]. В описанной нами систе-
ме художественных координат естественные человеческие потребности – спать и есть - говорят о внут-
ренней опустошенности, отсутствии движущей идеи – того душевного жара, который отдаляет личность
от мира вещественного, материального. А потому уже в начале повести очевидно, что не там ищет Вощев
необходимую ему для жизни истину. Рабочим барака она не знакома. В отличие от героев производствен-
ных романов, они действуют как автоматы, не окрыленные верой, не воодушевленные идеей. На стройке
трудятся «равномерно, без резкой силы» - несознательно, механически [18, С.111]. «Чиклин, не видя ни
птиц, ни неба, не чувствуя мысли, грузно разрушал землю ломом <…>» [там же, С.119]. «Истомленный
Козлов <…> работал, не помня времени и места <…>» [там же]. Люди не умеют думать. Неспособность к
сознательному действию, к движению мысли становится лейтмотивом произведения. «Заранее утомлен-
ная мысль» освещала «равнодушие и скучные» лица рабочих [там же, С.112]. Во время трудностей Паш-
кин обычно вспоминал, что «все равно счастье наступит исторически» - и «с покорностью наклонял уны-
лую голову, которой уже нечего было думать» [там же, С.121]. Чиклин «думать <…> мог с трудом и силь-
но тужил об этом – поневоле <…> приходилось лишь чувствовать и безмолвно волноваться» [там же,
С.130]. Искажается сам мыслительный процесс. Мысль заменяется механическим воспроизведением ло-
зунгов, «штампов». «Ты теперь как передовой ангел от рабочего состава, ввиду вознесения его в служеб-
ные учреждения…» - обращается к Козлову Сафронов. Но Козлов «и сам умел думать мысли, поэтому
безмолвно отошел в высшую пролетарскую жизнь <…> [там же, С.135]. Мысль словно дается сформули-
рованной, готовой; сам человек рассуждать не способен, отдельному сознанию недоступно нахождение
смыслов. «Как будто кто-то один или несколько немногих извлекли из нас убежденное чувство и взяли его
себе», - размышляет ищущий истину Вощев с совершенно прозрачным социальным подтекстом [18,
С.108]. В «одном или немногих» без труда угадывается фигура Сталина и его идеологов.
Большинство героев Платонова теряют самоё способность рассуждать. Д о вступления в колхоз кре-
стьянин Елисей, следя за отлетом ласточек, «хотел бы стать легким, малосознательным телом птицы», а п
о с л е - «уже не думал, чтобы обратиться в грача, потому что думать не мог» [там же, С. 155]. Инженер
Прушевский озвучивает расхожий афоризм советской публицистики 1920-х – 1930-х годов: рефлексия –
опасная патология, врожденное свойство интеллигенции. И все же, по Платонову, исчезнувшее «убежден-
ное чувство» - не только притупленная мысль отдельного человека, но и всенародная исконная социали-
стическая идея, забытая, потерянная, замененная локальными, вне общей цели бессмысленными задачами:
«<…> все живущее находилось где-то посредине времени и своего движения: начало его всеми забыто и
конец неизвестен, осталось одно направление» [там же, С.149].
Платонов воскрешает забытую всеми идею: «истиной всемирного происхождения» она является Во-
щеву со смертью Насти. П. Горелов, указывая на этимологию имени девочки (по-гречески «Анастасия»
означает «воскресение»), видит в этом свидетельство своеобразного оптимизма писателя, доказательство
того, что «котлован не исчерпывается котлованностью» [6, С.204]. Что именно внушает автору повести
оптимизм? Не означает ли эта «Анастасия» воскресение важнейшего, утраченного всеми смысла?
В чем он? В ценности каждого «маленького, верного человека», в праве его на счастье и мучение, на
радость, на движение – на жизнь. Люди не должны быть «дороги наравне с материалом» [18, С.113]; мил-
лионы человеческих судеб не должны оставаться лишь точками в блокнотах руководителей («… уже мно-
го точек было изображено в книжке Пашкина, и каждая точка знаменовала какое-либо внимание к мас-
сам» [там же, С.151].
Подобным же образом Платоновым переосмысляются и другие конструкты производственного рома-
на. Общепролетарский дом строится «для будущего счастья и для детства» [там же, С. 120]. Детство, дети,
девочка Настя становятся символом грядущего светлого времени. И этот символ у Платонова восходит не
только к Достоевскому – материализация будущего в образе ребенка повсеместно распространена и в ин-
дустриальной советской литературе, в романах Гладкова, Катаева, Леонова. Увадьев в «Соти» надежду и
силу черпал в том, что «где-то <…> на сияющем рубеже, под радугами завоеванного будущего,<…> видел
девочку, <…> ее звали Катей, ей было не больше десяти. Для нее и для счастья он шел на бой и муку <…>
для нее уже положены беспримерные в прошлом жертвы» [14, С.83].
Но если по форме платоновский образ будущего вполне традиционен, то его смысловое наполнение
далеко не типично. Платонову чужда распространенная в то время концепция «золотого века», согласно
которой для отдаленного будущего в настоящем оправданы и целесообразны любые жертвы. «Не убывает
ли человек в чувстве своей жизни, когда прибывают постройки», - размышляет Вощев [18, С.111]. В
«Котловане» писатель отступает от своего принципа: «догадаться об <…> истине нельзя, до нее можно
только доработаться». В финале повести Вощев говорит ребенку: «Трудись и трудись, а когда дотрудишь-
ся до конца, когда узнаешь все, то уморишься и помрешь. Не расти, девочка, затоскуешь» [там же, С.183].
В свете идеи «Котлована» новое значение приобретает и еще один конструкт «индустриальной» лите-
ратуры: речь идет об изображении крестьянства. В производственных романах фигура крестьянина часта
и обычна: в конце 20-х – начале 30-х именно за счет резервов деревни решалась актуальная для того вре-
мени проблема нехватки кадров. В хронике Катаева упоминаются «новички, совсем еще «серые» - всего
месяц как завербованные из деревни» [11, С.301]. Формула «вербовать деревенщину» нередко встречается
и в «Энергии» Гладкова: крестьян «стягивают из ближайших деревень», на стройку прибывают «первые
партии навербованных» [5, С.26, 250].
Для культмассовой работы среди «серых и отсталых» в деревню со стройки едут убежденные в деле
социализма люди. О такой поездке упоминается в одном из диалогов Гладкова: «Как там Феня? Ничего о
ней Кольча не пишет?» - «Кольча лежал в больнице раненый…» - «Почему – раненый?» - «Несчастье у
них там - нападение было…» [5, С.349-350]. Далее колючее жесткое известие о нападении как бы сглажи-
вается радостным рассказом о том, как грустно уезжать из деревни, сколько там остается новых друзей,
единомышленников. И больше автор к нападению не возвращается, не описываются ни ход, ни причины
его – весь эпизод выстроен так, чтобы показать: факт нападения – глупая, нелепая случайность.
В «Котловане» крестьян также приводят на стойку: их присылает Пашкин «для обеспечения государ-
ственного темпа». Но для Платонова они – не только рабочая сила, не только класс. Писатель не называет
их крестьянами: это люди, привыкшие «идти тихим шагом позади трудящиеся лошади»; глазами «хутор-
ного, желтого цвета» оценивать «всю видимость со скорбью экономии»; это люди, «тоскливому уму» ко-
торых «представлялась деревня во ржи, и над нею носился ветер и тихо крутил деревянную мельницу,
размалывающую насущный, мирный хлеб» [18, С.123, 144, 145]. И о смерти Сафронова и Козлова, отпра-
вившихся внедрять линию партии в колхоз имени Генеральной Линии автором сказано мимоходом,
вскользь не из желания утаить, сгладить факт, а наоборот – с целью сделать его более ярким, убедитель-
ным. Не стоит говорить о причинах – их нет. Смерть Сафронова и Козлова беспричинна, бессмысленна,
нелепа – и трагична, ибо в системе, где утрачена истина, а вместе с ней и ценность человеческой жизни,
она закономерна, а не случайна.
Таким образом, анализ «Котлована» в контексте производственных романов показывает, что фигура
Платонова не стоит особняком в советской литературе: его повесть насыщена теми же мотивами, которые
служили остовом для большинства литературных произведений конца 20-х - начала 30-х годов. Мотив ни-
чтожности усилий человека в масштабах Вселенной, мотив веры в счастье и сопряженный с ним мотив
безнадежности, сквозные в «Котловане», нередки и в романах официальных советских писателей. Язык
«индустриальной» литературы становится источником многих оригинальных платоновских образов.
Стремясь к предельному смыслу слова, Платонов опредмечивает актуальный для того времени символ
косного деревенского мира – лапти; теряют метафорическую условность и упоминаемые нами крестьян-
ские гробы. Состояние внутреннего горения как основная характеристика героя, олицетворенное в ребен-
ке будущее, определяющие художественную систему классического индустриального произведения, в по-
вести выступают как индикаторы позиции автора. Столь многочисленные и разнообразные параллели поз-
воляют по-новому ответить на поставленный в начале нашего исследования вопрос о природе платонов-
ского феномена: особость Платонова не только в его непохожести на пропагандируемое тогда искусство,
не только в его исключительности, но и в способности писателя принимать общее, типическое и преобра-
зовывать его, наполняя своим, специфическим содержанием.
Перспективы исследования мы видим в распространении границ подобного сравнительного анализа
на более поздние «индустриальные» произведения писателя: повесть «Инженеры» (рубеж 1920-х – 1930-х
годов), рассказ «Кухонный мужик Советского Союза» (1931 год), рассказ «Технический роман» (1934
год), пьесу «Высокое напряжение» (1934 год) и другие.
Литература
1. Бобылев В.Г. Опыт филологического анализа повести А. Платонова «Котлован»//Русский язык в шко-
ле.-1991-№2.-С.62-71
2. Бочаров С. «Вещество существования»: Выражение в прозе//Уездное. Мы: Романы/Е.И. Замятин. Кот-
лован. Ювенильное море: Романы/А.П. Платонов.-М.: из-во «АСТ», аг-во «КРПА» Олимп», 2001.-
С.551-553
3. Бровман Г. Труд. Герой. Литература. Очерки и размышления о русской советской художественной
прозе. – М.: из-во «Худож. лит.», 1974.-336 с.
4. Вьюгин В.Ю. XI заседание Международного Платоновского семинара// Русская литература.-2001.- №
3.-С. 237-244.
5. Гладков Ф.В. Энергия// Гладков Ф.В. Собр. соч.: В 5-ти т.- Т. 2.-М.: из-во «Худож. лит.», 1984.-703с.
6. Горелов П.Г. Потребность идеала: Андрей Платонов// Горелов П.Г. Кремнистый путь.- М., 1989.-
С.201-212
7. Голубков М.М. Утраченные альтернативы: Формирование монистической концепции советской лите-
ратуры. 20-30-е годы.-М.: из-во «Наследие», 1992.-202с.
8. Двадцать лет советской литературы// Новый мир.- 1937.-№ 11.- С.310-363.
9. Золотоносов М. Ложное солнце: «Чевенгур» и «Котлован» [А. Платонова] в контексте советской куль-
туры 1920-х годов //Вопросы литературы.-1994.- Вып. 5.- С.3-43.
10. Кара-Мурза С.Г. Советская цивилизация. Книга первая. От начала до Великой Победы.-М.: из-во «Ал-
горитм», 2002.- 528с.
11. Катаев В.П. Время, вперед!// Катаев В.П. Собр. соч. : В 10-ти т.- Т.2 – М.: из-во «Худож. лит.», 1983.-
С.243-538.
12. Крымов Ю. Танкер «Дербент»// Крымов Ю Танкер «Дербент». Инженер: Повести.- М.: из-во «Худож.
лит», 1987.-С.15-202.
13. Лавров А. «Производственный роман» - последний замысел А. Белого// НЛО.- 2002.-№ 56.- С.1-
31.
14. Леонов Л.М. Соть//Леонов Л.М. Собр. соч.: В 10-ти т.-Т.4.-М.:из-во «Худож. лит.», 1981.-С.7-287
15. Липкин С. Голос друга: Материалы к биографии А. Платонова// Уездное. Мы: Романы/ Е.И. Замятин.
Котлован. Ювенильное море: Романы/ А.П. Платонов. – М.: из-во «АСТ», аг-во «КРПА «Олимп»,
2001.- С.536-540.
16. Лысов А. Андрей Платонов и Леонид Леонов: Конституциональное родство или полемическое един-
ство?// «Страна философов» Андрея Плато-нова. – М.,2000. – Вып. 4. – С. 230-238.
17. Платонов А. Павел Корчагин// Платонов А. Размышления читателя. – М., 1980.- С.58-71.
18. Платонов А. Котлован// Платонов А.П. Государственный житель: Проза, ранние сочинения, письма.-
Мн.: из-во «Маст. лiт.», 1990. – С.105-198.
19. Русская литература. Классика ХХ века: В. Набоков, А. Платонов, Л. Леонов.- Саратов, 2000.-494с.
20. Семенова С. «Идея жизни» у А.Платонова.-Москва.-1988.-№3.-С.180-189
21. Семенова С.Г. Философский абрис творчества Платонова// Семенова С.Г. Русская поэзия и проза
1920-1930-х годов. Поэтика- Видение мира-Философия.- М.: ИМЛИ РАН, «Наследие», 2001. – С.471-
506
22. Советская культура в реконструктивный период, 1928-1941.-М.: из-во «Наука», 1988.-603 с.
23. Шеханова Т.С. «Вся честь солдата…»: О военной прозе А. Платонова.-Русская речь.-1983.-№3.-С.35-
40
В предлагаемой статье «Котлован» А.Платонова рассматривается в контек-
сте советских производственных романов 20-х–30-х годов. Делается вывод
о возможной природе отдельных платоновских мотивов и образов.
Ключевые слова: А.Платонов, советская литература, производственный ро-
ман.
In the given article “Pit” by A.Platonov is considered in the context of Soviet
production novels of 20ies-30ies. The author comes the conclusion about possible
nature of some. Platonov’s themes and images.
Key words: A.Platonov, Soviet literature, the production novel.
УДК 821.161.1-311.4
|