Популярность социально-структурной идентификации: ресурс или компенсация?

According to the data of comparative research conducted in Russia and Poland, the Russians manifested on average a stable identification with more number of social communities than Poles. Using the material of 2002, the author of this article discusses alternative interpretations of the obtained dat...

Повний опис

Збережено в:

Бібліографічні деталі
Опубліковано в: :	Социология: теория, методы, маркетинг
Дата:	2006
Автор:	Оберемко, О.
Формат:	Стаття
Мова:	Російська
Опубліковано:	Iнститут соціології НАН України 2006
Онлайн доступ:	https://nasplib.isofts.kiev.ua/handle/123456789/90440
Теги:	Додати тег Немає тегів, Будьте першим, хто поставить тег для цього запису!
Назва журналу:	Digital Library of Periodicals of National Academy of Sciences of Ukraine
Цитувати:	Популярность социально-структурной идентификации: ресурс или компенсация? / О. Оберемко // Социология: теория, методы, маркетинг. — 2006. — № 4. — С. 94-112. — Бібліогр.: 32 назв. — рос.

Репозитарії

Digital Library of Periodicals of National Academy of Sciences of Ukraine

_version_	1859655861277818880
author	Оберемко, О.
author_facet	Оберемко, О.
citation_txt	Популярность социально-структурной идентификации: ресурс или компенсация? / О. Оберемко // Социология: теория, методы, маркетинг. — 2006. — № 4. — С. 94-112. — Бібліогр.: 32 назв. — рос.
collection	DSpace DC
container_title	Социология: теория, методы, маркетинг
description	According to the data of comparative research conducted in Russia and Poland, the Russians manifested on average a stable identification with more number of social communities than Poles. Using the material of 2002, the author of this article discusses alternative interpretations of the obtained data and comes to the conclusion that stable identification with social and structural communities is not a compensation of social deprivation, but а resource for social optimism.
first_indexed	2025-12-07T13:39:19Z
format	Article
fulltext	Олег Оберемко Популярность социально�структурной идентификации: ресурс или компенсация? ОЛЕГ ОБЕРЕМКО, êàíäèäàò ñîöèîëîãè÷åñêèõ íàóê, ñòàðøèé íàó÷íûé ñîòðóäíèê Èíñòèòóòà ñîöèîëîãèè ÐÀÍ, äîöåíò êàôåäðû ñîöèàëüíîé ïñèõîëî- ãèè è ñîöèîëîãèè óïðàâëåíèÿ Êóáàíñêîãî ãî- ñóäàðñòâåííîãî óíèâåðñèòåòà, Êðàñíîäàð Abstract According to the data of comparative research conducted in Russia and Poland, the Russians manifested on average a stable identification with more number of social communities than Poles. Using the material of 2002, the author of this article discusses alternative interpretations of the obtained data and comes to the conclusion that stable identification with social and structural communities is not a compensation of social deprivation, but а resource for social optimism. Согласно данным массовых опросов в России и Польше1 1998 и 2002 го� дов, россияне в среднем демонстрировали устойчивую идентификацию с большим количеством социальных общностей, чем поляки. Идентифика� ция измерялась с помощью вопроса о том, как часто респондент ощущает близость с перечисленными в списке категориями людей, о ком он может сказать: “Это — мы”. Вопрос содержал целый веер ключевых слов — лег� кость нахождения общего языка, понимание, ощущение близости. Тем самым выявлялась разметка, которую респонденты были готовы использовать при описании своего, нечуждого, понятного, не имеющего непроницаемых границ социального пространства. Такая широкая формулировка нацелена на определение эмоциональной, ценностной значимости групп и принципи� альной возможности найти в них поддержку, защиту или условия для само� реализации [см.: 1; 2; 3, с. 116]. При ответе на этот вопрос респондентам предлагались на выбор четыре варианта: часто, иногда, никогда и затрудняюсь ответить. Вариант “часто” 94 Социология: теория, методы, маркетинг, 2006, 4 1 Дизайн исследования разрабатывался под руководством В.Ядова. Подр. см.: [1]. мы будем трактовать как показатель устойчивой [см.: 4, с. 52], а вариант “иногда” — ситуативной [5, с. 13–14] идентификации. Альтернативная трак� товка, согласно которой два первых ответа указывают на силу и слабость идентификации, представляется менее точной, так как частота явления ско� рее связана с его устойчивостью, чем с силой или интенсивностью [6]. “Иногда ощущаемая” идентичность (как осознаваемое диспозиционное об� разование) может устойчиво актуализироваться всякий раз, когда индивид попадает в специфическую ситуацию. Относительно редкое (“иногда”) по� падание в ситуацию, запускающую механизм отождествления, не исключа� ет интенсивной — сильной — идентификации. Точно так же “часто ощущае� мая” идентичность может на поверку оказаться слабой. Например, идентич� ность высокого уровня (согласно логике диспозиционной концепции само� регуляции социального поведения В.Ядова), связанная с любовью к Роди� не, в повседневной жизни может не проявляться ни в поведении, ни вер� бально. Однако когда Родина призовет (мобилизует идентичность гражда� нина�воина), человек пожертвует ценностями и потребностями, связанны� ми с иными ролями, — даже жизнью. Такая ситуация описывается в худо� жественных произведениях, где, как казалось, никчемный эгоист “вдруг” со� вершает нечто, требующее интенсивной мобилизации и альтруизма. Обратным примером может служить получившее недавно распростра� нение явление флэш�моба, смысл которого в том, что ничтожная, с точки зрения высших, широко разделяемых ценностей, моментально возникаю� щая групповая идентичность приводит к интенсивной, хотя и кратковре� менной (иногда конспиративной) групповой солидарности и солидарному действию [7; 8]. Кажущаяся стороннему наблюдателю ничтожность повода для единения еще не говорит о несерьезности и легковесности солидарного действия; в нем участвуют не только парии, которым нечем заняться, но и солидные, занятые люди, идущие на определенные риски, а может и потери (например, оставляя свой офис в рабочее время). Как подчеркивалось уже 15–20 лет назад, в сходном поведении проблематизируются культурные, символические аспекты идентичности, связанные не со свободой иметь, а со свободой быть [9, с. 790; 10, с. 177–178]. При этом соотношение индивиду� ального и коллективного в идентификационном проекте столь радикально переформатируется, что привязки акторов к социально�структурной раз� метке мало помогают в объяснении совершаемых солидарных действий. При этом меняется и качество солидарности. Несмотря на приведенные аргументы, нужно признать, что предлагае� мое различение устойчивой и ситуативной идентичности делается с пози� ции “наивного интерпретатора”1. Мы�самоопределения: разница в характере, но сходство в приоритетах В общем порядке социально�структурных и социально�профессиональ� ных предпочтений (табл. 1) заметно, что россияне практически по всем по� зициям активнее демонстрировали устойчивую идентификацию (вариант Социология: теория, методы, маркетинг, 2006, 4 95 Популярность социально�структурной идентификации: ресурс или компенсация? 1 О субъективном характере шкалы с делениями “часто” и “иногда” и о трудностях ее интерпретации см., напр.: [11]. “часто”), тогда как поляки чаще выбирали ситуативную идентификацию (вариант “иногда”). Исключение составила только категория постоянно нуждающихся: в обоих обществах готовность понять бедного, включить его в свой мир распространена примерно одинаково. Таблица 1 Пространство социально�структурных Мы�самоопределений в России и Польше Ощущали об� щность с: Идентификация, % Ранги устойчи� вой идентифи� кации* Устойчивая (“часто”) Ситуативная (“иногда”) Негативная (“никогда”) Россия Польша Россия Польша Россия Польша Россия Польша людьми того же достатка 80 54 16 36 1 2 4 5 людьми той же профессии 64 41 23 36 6 12 8 10 коллегами по работе 61 42 21 30 8 12 10 9 постоянно нуж� дающимися 41 36 38 45 13 8 15 14 наемными ра� ботниками 38 20 29 41 16 21 17 20 бизнесменами 30 9 36 30 23 42 24 22 * Ранги приведены на основе списка предлагавшихся в опросах 24 самоопределений. Поляки оказались более избирательны в очерчивании своего социаль� ного пространства: в российской выборке на одного респондента приходит� ся 0,7 негативных выборов (“никогда”), в польской — 1 выбор. Это можно понимать так, что в Польше пространство занятости и достатка, взятое по предложенным в опросе измерениям, имеет более четкие межгрупповые (межкатегориальные) границы. Минимальное число позитивных выборов и максимальное — негативных получило бизнес�сообщество; для больши� нства россиян и поляков оно так и не стало “своим” за годы реформ. В целом россияне показали бoльшую открытость и, соответственно, меньшую изби� рательность в устойчивой идентификации со сферой труда и достатка, что может служить индикатором ее бoльшей субъективной значимости. При этом ранжирование устойчивых идентификаций (правые 2 столбца таблицы 1) показало определенное сходство между двумя странами. Таким образом, идентификационные приоритеты у россиян и поляков примерно одинаковые. Различия наблюдались в характере идентификации — в часто� те устойчивого и ситуативного отождествления. Как можно понимать эти сходства и различия? Социальная идентификация и качество социальной структуры: две интерпретации С функционалистской точки зрения, “всякое общество порождает те на� боры идентификаций, которые функциональны для его развития и выжива� 96 Социология: теория, методы, маркетинг, 2006, 4 Олег Оберемко ния как системы. Идентичности детерминируются социальными условия� ми конкретного общества, и индивиды их используют в качестве оснований для межгрупповых сравнений и внутригрупповой лояльности” [12, с. 7]. Бо� лее частый выбор россиянами устойчивых идентификаций Т.Шавел объяс� нял тем, что “в России социальная структура более жесткая (структурные барьеры гораздо труднее поддаются разрушению) и разные измерения со� циальной позиции в России гораздо сильнее связаны между собой, чем в Польше” [13, с. 40]. По логике этого объяснения, причина различий в рас� пространенности устойчивых и ситуативных идентификаций коренится в том, что российское общество менее открыто, чем польское. Выходит, что в России либо ты “и швец, и жнец, и на дуде игрец”, либо ты в социальном смысле — никто или почти никто. Оборотная сторона такого положения — синкретичность, неспециализированность, непроявленность специфических особенностей. Это вполне соответствует выводам некото� рых российских социологов о невнятности социальной стратификации рос� сийского общества [14, с. 111–128; 15, с. 157–158], о слабой определенности институциональной среды1 [17, с. 153–154], которая немедленно восполня� ется неформальными практиками2. В русле этих трактовок трудно давать позитивные оценки итогам трансформации социальной структуры россий� ского общества. На фоне россиян идентификационные выборы поляков выглядят более гибкими и избирательными. Негативная избирательность проявляется в более уверенном отрицании общности с одними группами, а гибкость и по� зитивная избирательность — в более частом предпочтении ситуативной идентификации. Гибкость и открытость польского общества подчеркивает� ся некоторыми польскими авторами. А.Рихард и Э.Внук�Липиньский пи� шут: “Система стала плюралистичной. Разные институты и организации (добавим: и социальные общности. — О.О.) вызывают у граждан разные ожидания. Они контролируют разные сферы их жизни и в некотором смыс� ле имеют кусочки “власти” над нашей жизнью, но это полностью отличается от того, что было при коммунистах” [18, с. 69]. Если поляки свои жизненные перспективы не связывают с пространст� вом социально�профессиональной разметки и стратификационного срав� нения, то можно ли говорить о том, что в Польше наступил “конец производ� ства” [19, с. 49–87] или “конец социальной структуры” [20]? В обоих случа� ях речь идет о снижении значимости сферы труда (и ценностей выживания) и ориентированности на постматериалистические ценности (ценности са� моактуализации). Достаточность ситуативной идентификации с общностя� ми труда и дохода может свидетельствовать о большей актуальности поиска стилевого самовыражения. Правда, знаменитое исследование Р.Инглхарта показало, что во второй половине 1990�х годов Польша вместе с другими странами Восточной Евро� пы переживала “материализацию” сознания. Если развитые страны двига� лись от ценностей выживания к ценностям самореализации, то в Польше Социология: теория, методы, маркетинг, 2006, 4 97 Популярность социально�структурной идентификации: ресурс или компенсация? 1 Развитие этого тезиса на примере институтов рынка труда см.: [16]. 2 Об институционализации неформальной экономики при откладывании институци� ональных решений см.: [17]. наблюдалась прямо противоположная тенденция1. Как известно, опросных данных, пригодных для прямого сравнения России2 и Польши, к сожале� нию, нет, однако то же исследование обнаружило, что значимость ценнос� тей самовыражения в странах с православной культурой была (еще) ниже, чем в странах католицизма (к каковым относится Польша) [21, с. 186]. Учитывая это ценностное измерение, объяснение Т.Шавела можно да� же усилить: связать структурную жесткость с неудовлетворенностью уров� нем обладания материалистическими ценностями (стоимостями). Тогда бoльшая распространенность устойчивой идентификации будет выступать индикатором социальной напряженности3. Постоянная готовность опреде� ленно формулировать свою социальную идентичность может также свиде� тельствовать о неудовлетворенности наличным групповым статусом и/или о его неустойчивости. Поэтому в устойчивой идентификации россиян с множеством групп может угадываться более высокий уровень депривации или, как минимум, неуверенности в том, что достигнутый социальный ста� тус гарантирует надежные жизненные перспективы. Соответственно, мало� численность групп “устойчиво своих” может говорить о социальной закры� тости, связанной со стремлением, отгородившись от мира “посторонних”, сохранить удовлетворяющий завоеванный статус. Таким образом, можно сформулировать гипотезу: чем с большим коли� чеством общностей идентифицируют себя люди, тем сильнее они ощущают на себе жесткость структурных ограничений. Чтобы проверить это предпо� ложение, мы сгруппировали респондентов по количеству устойчивых иден� тификаций. Поскольку мы анализируем 6 социально�структурных общнос� тей (см. табл. 1), у нас получилось 7 групп респондентов. В группе 1 оказа� лись респонденты, которые ни с кем устойчиво не идентифицировали себя (0 выборов “часто”), соответственно в группу 7 попали респонденты с мак� симальным числом устойчивых идентификаций — 6. На рис. 1 представлены распределения российских и польских респон� дентов по количеству выбранных устойчивых социально�структурных идентичностей. Свыше 60% поляков были готовы включить в “свой мир” представителей не более 2 социальных групп, в то время как более 60% рос� сиян устойчиво идентифицировались с 3 и более группами. Польский гра� фик скошен вправо и вниз, тогда как российский скорее напоминает коло� кол нормального распределения, со смещенной вершиной вправо и показы� вает большую открытость социальным общностям, или, по логике Т.Шаве� ла, большую уязвимость для социоструктурных влияний и ограничений. Подробный анализ польских данных показал, что различные группы респондентов, выделенные по возрасту, полу, уровню благосостояния, ин� тересу к политике, отношению к религии и др., демонстрировали примерно одинаковую автономность от социально�структурных групп. Распределе� ния идентификационных выборов для всех этих групп имеют одинаковую форму скоса (см. приложение, рис. П1–П4). 98 Социология: теория, методы, маркетинг, 2006, 4 Олег Оберемко 1 Развернуто об этом см.: [21, c. 185–209]. 2 В России массовый опрос не проводился. 3 По аналогии с актуализацией этнической идентичности в ситуации межэтнической напряженности, см.: [22]. Рис. 1. Устойчивые социально�структурные идентификации в России и Польше. Однако у некоторых категорий польских респондентов графики больше напоминали российский колокол нормального распределения, чем скос. В частности, люди с высшим образованием чаще остальных идентифицирова� ли себя с большим количеством социально�структурных групп. То же самое характерно для занятых (по сравнению с незанятыми), самоопределивших� ся как рабочие и крестьяне (по сравнению с интеллигентами), назвавших себя обеспеченными (по сравнению с бедными), выигравших от реформ (по сравнению с проигравшими и сохранившими свои позиции в обществе) (приложение, рис. П5–П9). Наконец, к “российскому колоколу” тяготеет распределение у людей с будущим, тогда как у людей без будущего график представляет собой типичный “польский откос” (рис. 2). Рис. 2. Распределение респондентов “человек без будущего” и “человек с будущим” по количеству устойчивых социально�структурных идентичностей (Польша) Социология: теория, методы, маркетинг, 2006, 4 99 Популярность социально�структурной идентификации: ресурс или компенсация? 0 5 10 15 20 25 0 1 2 3 4 5 6 êîëè÷åñòâî âûáîðîâ % Ðîññèÿ Ïîëüøà 0 5 10 15 20 25 0 1 2 3 4 5 6 êîëè÷åñòâî âûáîðîâ % ÷åëîâåê áåç áóäóùåãî ÷åëîâåê ñ áóäóùèì Что может объединять имеющих работу, обеспеченных, выигравших от реформ граждан, которые думают, что у них есть будущее? Если высокий образовательный уровень, занятость и обеспеченность являются лишь кос� венным индикатором, то уверенность в собственном будущем напрямую связана с социальным самочувствием и адаптационными ресурсами лич� ности [23]. Поэтому предположение о том, что указанные группы объединя� ет социальный оптимизм, основанный на обладании важными социальны� ми ресурсами, не выглядит слишком смелым. Становится ясно: устойчивая идентификация с бoльшим количеством групп, выделяемых по социаль� но�структурным признакам, на самом деле означает социальный оптимизм, открытость, готовность к сотрудничеству и достижениям за счет наращива� ния социального капитала в сфере трудовых отношений, сулящих матери� альное благополучие. Как минимум это означает, что в Польше социальный оптимизм устойчиво связывается с готовностью “осваивать” пространство сферы труда — идентифицироваться с социально�профессиональными, со� циально�классовыми и стратификационными группами. Кроме того, это может означать, что среди поляков оптимистов гораздо меньше, чем среди россиян. Это полностью соответствует трактовке К.Косэла, который счита� ет, что Мы�самоопределения показывают связеобразующий, или связесози� дательный потенциал [24]. Теперь у нас появилась возможность объяснить парадоксальное попа� дание польских рабочих и крестьян (по сходству графиков идентификаци� онных выборов, см. приложение, рис. П7) в компанию выигравших от ре� форм, образованных и обеспеченных. Парадокс заключается в том, что со� временное положение рабочих и крестьян в Польше описывается как пла� чевное. В частности, сопоставление роли рабочего класса, которую он сы� грал в демократических трансформациях польского общества, с его настоя� щим положением порождает распространенное мнение, что из всех классов он больше всех проиграл от реформ1 [25, с. 163]. Польские крестьяне (фер� меры вместе с сельхозрабочими) к концу 1990�х имели самые низкие дохо� ды среди занятого населения2 [26, с. 45], а сельское население в целом стало “основной базой для формирования маргинализированного андеркласса” [25, с. 164]. Однако, по всей видимости, в данном случае важен не уровень абсолютной депривации, а что�то другое. Этот парадокс можно объяснить тем, что самоидентификация рабочего и крестьянина (приложение, рис. П7) сама по себе служила ресурсом для де� ятельного социального оптимизма, которого не обнаружили ни представи� тели интеллигенции, ни те, кто назвал себя пенсионером, безработным и учащимся (приложение, рис. П4). Что касается самоидентификации интеллигента, то, возможно, Н.Коро� вицына (вслед за М.Жюлковским [27]) точно отразила умонастроения этой категории польского общества: “Распад традиционной интеллигенции 100 Социология: теория, методы, маркетинг, 2006, 4 Олег Оберемко 1 Правда, Н.Коровицына полагает, что главной движущей силой польской “бархат� ной” революции ноября 1989 г. была исповедовавшая нематериалистические ценности интеллигенция, которая и стала главной ее жертвой [21, с. 208–209]. 2 Автор, давая обзор социоструктурных изменений в Польше 1990�х годов, пишет, что “единственный положительный момент для польских крестьян — уменьшение их доли в структуре занятости” [26, с. 46]. можно квалифицировать как центральный момент экспансии “материализ� ма” (материалистических ценностей в противоположность духовным. — О.О.) в восточноевропейском пространстве. Этот процесс получил широкое распространение среди ориентированных на стратегии “экономического выживания” менее образованных, низовых слоев общества” [21, с. 29]. Не противоречит ли эта характеристика более широкому распростране� нию множественной устойчивой идентификации среди поляков с высшим образованием (см. приложение, рис. П5)? Нет, не противоречит. Н.Корови� цына со ссылкой на М.Жюлковского утверждает, что “значительная часть польской интеллигенции впервые за свою полуторавековую историю... на� чала ориентироваться прежде всего на индивидуальный финансовый успех. Она отказалась от традиционно выполняемой роли носителя национальной культуры, ее образца и духовного лидера нации... интеллигенция утрачива� ла не только свои позиции в обществе, но и... чувство общности (курс. мой. — О.О.), возникшее в процессе выполнения этой функции. Меняя свой статус, она была вынуждена коренным образом меняться сама... бывшая традиционная интеллигенция — точнее наиболее ее “гибкая” часть — интен� сивно трансформировалась в разновидность типичного для западного об� щества класса людей знания (knowledge class), то есть профессиональную группу высокооплачиваемых экспертов и специалистов” [21, с. 210–211; см. также: 28]. Не все обладатели высшего образования назвали себя интелли� гентами, что и предопределило разницу в уровне социального оптимизма. Таким образом, получается, что польские интеллигенты в 2002 году продемонстрировали меньшую удовлетворенность своими жизненными перспективами по сравнению с рабочими и крестьянами. В этой логике устойчивая идентификация может соотноситься с одним из аспектов социального капитала — с социальной причастностью [29, с. 34]. Превратившись в “людей знания”, польские интеллигенты могли утратить часть социального капитала, а именно социальную причастность, обретя взамен другие формы капитала, например относительное материальное благополучие. Гибкость и открытость польского общества, о которой писа� ли А.Рихард и Э.Внук�Липиньский, специализацию институтов и организа� ций, которые “вызывают у граждан разные ожидания”, поскольку “контро� лируют разные сферы их жизни и в некотором смысле имеют кусочки “влас� ти” над нашей жизнью” [18, с. 69], можно трактовать как свойственную пере� ходному периоду (пусть временную) утрату разделяемых обществом цен� ностей. Наличие этих ценностей Ф.Фукуяма прямо отождествляет с соци� альным капиталом, замечая, что “моральные ценности и общественные пра� вила — не просто деспотические ограничения выбора, налагаемые на инди� вида, а скорее необходимые условия совместной деятельности любого типа” [29, с. 27]. Разумеется, не все общности имеют сопоставимый потенциал социаль� ной причастности и оптимизма. При взгляде на список Мы�определений (табл. 1) мог возникнуть вопрос, можно ли считать ощущение общности с “постоянно нуждающимися” показателем связеобразующего потенциала. Однако с точки зрения проверяемой гипотезы ощущение общности с “по� стоянно нуждающимися” — не более чем одно из свойств, показывающее, что респондент в социальном смысле скорее жив, чем мертв — хотя бы по этому параметру открыт обществу, а не закрыт. Вне конкретного контекста Социология: теория, методы, маркетинг, 2006, 4 101 Популярность социально�структурной идентификации: ресурс или компенсация? отсутствие материальных форм капитала ничего нам не говорит о наличии или отсутствии социального капитала1. (Кроме того, исключение ответов об общности с “постоянно нуждающимися” не вносит принципиальных изме� нений в общую картину.) Теперь посмотрим, есть ли связь между множественностью устойчивой идентификации и обладанием социально значимыми ресурсами в России. Как и в Польше, в России большую открытость обнаружили обладатели вы� сшего образования, занятые, материально обеспеченные и уверенные в сво� ем будущем (приложение, рис. Р5, Р6, Р8, Р10). Примечательно, что на открытость в сфере трудовых отношений и стра� тификационного самоопределения никак не влиял интерес к политике (приложение, рис. П3, Р3), что может говорить об автономности сфер эко� номических и политических интересов. Ни в России, ни в Польше пол не был в этом отношении дифференцирующим признаком: в обеих странах и женщины, и мужчины продемонстрировали одинаковую открытость соци� альному пространству (приложение, рис. П2, Р2), несмотря на то, что дока� зательств о существовании гендерной иерархии в сфере занятости и дохода в последние годы было добыто предостаточно [30]. Таблица 2 Открытость/закрытость социальному пространству в России и Польше № Основания категоризации Россия Польша Относитель� ная закры� тость Относитель� ная откры� тость Относитель� ная закры� тость Относитель� ная откры� тость 1 Возраст (лет) 55–65 лет и старше 25–44 года * * 2 Пол * * * * 3 Интерес к политике * * * * 4 Категории незанятых пенсионеры учащиеся * * 5 Образование не высшее высшее не высшее высшее 6 Занятость незанятые занятые незанятые занятые 7 Самоопределение в кате� гориях “трехчленки” крестьяне интеллиген� ты, рабочие интеллиген� ты рабочие, крестьяне 8 Самоопределение по достатку бедные обеспечен� ные бедные обеспечен� ные 9 Выигрыш/потери от реформ * * * выигравшие 10 Оценка будущего люди без бу� дущего люди с буду� щим люди без бу� дущего люди с буду� щим * Отсутствие явных межгрупповых различий. 102 Социология: теория, методы, маркетинг, 2006, 4 Олег Оберемко 1 Здесь уместно еще раз процитировать Ф.Фукуяму — его пересказ истории о бедном, плотно населенном районе Бостона — сообществе, которое, тем не менее, имело большой запас социального капитала, в силу чего в нем был низкий уровень преступности. Снос старых районов в 1950–1960 годы ради урбанистической модернизации, “не учитывав� ший фактора социального капитала, вложенного в старые районы”, привел к разруше� нию сообществ и, как следствие, резкому росту уровня преступности [29, с. 46–48]. И все же между Россией и Польшей обнаружилось два примечательных различия. Во�первых, в России важной формой социального капитала стал молодой возраст (приложение, рис. Р1), что отразилось и в разнице между двумя категориями незанятых: пенсионеров и учащихся (приложение, рис. Р4). Во�вторых, если в Польше, употребляя термины псевдоклассовой “трехчленки”, интеллигенты оказались на обочине стратификационного пространства, то в России самое бедное идентификационное пространство обнаружилось у крестьян. Общая картина сходств и различий между двумя странами представлена в таблице 2 (построенной на основе диаграмм, при� водимых в приложении на рисунках Р1–Р10, П1–П9, а также на рисунке 2, приведенном выше). Подведем итоги. 1. Преобладание в России устойчивых идентификаций означает не столько жесткость социальных структур, сколько большую открытость со� циальному пространству и готовность вступать во взаимодействие с более разнообразными социальными группами. Российское общество обладало в 2002 г. большим совокупным социальным капиталом, чем польское общест� во — общепризнанный лидер посткоммунистических трансформаций. 2. Даже наиболее высокоресурсные группы польского общества были более закрыты (обладали меньшим социальным капиталом), чем отнюдь не самые ресурсные группы россиян (ср. аналогичные российские и польские диаграммы). 3. Только в России “судьба ласкает молодых и рьяных”: наиболее актив� ные среди занятого населения возрастные когорты (25–44 года, а также уча� щиеся) были более открыты обществу, чем старшие когорты, тогда как в Польше все возрасты были одинаково закрыты. В особой значимости ас� криптивного фактора возраста в России можно видеть косвенный показа� тель того, что новые поколения не только приобрели новые ценности, но и стали, по�видимому, если не более приспособленными к новым правилам игры, то, по крайней мере, более лояльными к ним1. Если так, то среди по� льской молодежи либо не произошло радикального ценностного сдвига, либо он не стал фактором большей открытости социальному пространству молодого поколения. Другое объяснение может связывать возрастные различия в адаптив� ности не столько с произошедшей “культурной революцией” индивидуа� листического материализма, сколько с более последовательным внедрени� ем неолиберальных норм в России, отличительную особенность которых критики видят в более жесткой эксплуатации биологического ресурса заня� того населения [см. напр.: 31, с. 54]. Это согласуется с выводом аналогичного российско�польского опроса 1998 года о том, что польские реформы в боль� шей степени учитывали адаптационные возможности граждан. В частности, польские пенсионеры (представители старших возрастных когорт) гораздо чаще (статистически значимо) демонстрировали адаптацию к своему поло� Социология: теория, методы, маркетинг, 2006, 4 103 Популярность социально�структурной идентификации: ресурс или компенсация? 1 Это подтверждается большим доверием молодых россиян к власти, что регулярно фиксировалось различными опросными службами на протяжении реформ. жению, чем российские пенсионеры [23, с. 618]. (В этом случае адаптив� ность и социальный оптимизм, по�видимому, будут независимыми пере� менными.) 4. В России различение проигравших и выигравших от реформ уже не работает; несмотря на то, что в апреле 2005 года 67% респондентов общерос� сийского опроса заявили, что перестройка еще не закончилась [32, c. 59], для размещающих себя в социально�профессиональном и стратификационном пространствах россиян эпоха калькулирования потерь и приобретений от реформ, по�видимому, завершилась. Таким образом, российский “колокол” выглядит оптимистичнее по� льского “скоса”, свидетельствующего о депрессивности общественного на� строения ввиду переживаемого разрыва социальных связей. Следователь� но, российское общество с бoльшим эффектом порождает “наборы идентич� ностей, которые функциональны для его развития и выживания как систе� мы” [см.: 12, с. 7]. Полученные результаты вроде бы противоречат устойчи� вым представлениям о меньшей успешности российских трансформаций по сравнению с реформами в странах Восточной Европы. Разумеется, пред� ставления о процессах стратификации, описанные в терминах социальной идентификации, говорят скорее не о том, где находится общество на шкале объективных достижений, а о том, имеется ли у него внутренний потенциал для адаптации к переменам и развитию. Неприятность заключается в том, что для диагностики потенциала развития необходимо не только определе� ние ценности, с которой мы хотим соотноситься (в веберовском смысле), но и достоверное представление об объективных общественных тенденциях. Если верно, что в 2002 году Россия обладала большим социальным ка� питалом, чем Польша, то что это значит? Какую роль этот капитал может сыграть в развитии общества? Если он остался почти не тронутым от эпохи, от которой мы стремимся отдалиться, тогда такой капитал является поме� хой для позитивного строительства новой России. Если Польша успешно растеряла социалистический капитал, то это повышает шансы на то, что шо� ковые переживания — очень конкретные жертвы, принесенные очень кон� кретными людьми, или, как сказал бы Ч.Миллс, конкретными мужчинами и женщинами, — имели хоть какой�то смысл, пусть даже он и напоминает сей� час больше о журавле в небе и пустой руке. Ответить на эти вопросы нелегко не только при сравнении периферий� ных обществ транзита по столь эфемерным показателям, как идентифика� ция. Ф.Фукуяма, критически разбирая доказательство тезиса о “съежива� нии” социального капитала в США, пишет, что одним из свидетельств упад� ка уровня доверия в обществе считается число судебных разбирательств на душу населения. По этому показателю США — впереди планеты всей1. Однако интерпретация зависит от отнесения к конкретной ценности: “В США имеется тенденция применять гражданский закон как замену госуда� рственному регулированию... рост количества исков... на самом деле может быть позитивным показателем социального капитала: вместо того чтобы 104 Социология: теория, методы, маркетинг, 2006, 4 Олег Оберемко 1 Как и по количеству юристов, отношение к которым напоминает отношение к работ� никам советской торговли — их презирали, но конкурсы в институты торговли от этого не падали. для решения спора апеллировать к иерархическому источнику власти, час� тные стороны добиваются того, чтобы выработать справедливое соглаше� ние между собой, хотя бы и при помощи легионов высокооплачиваемых юристов” [29, с. 41–42]. Словом, интерпретировать смысл полученных результатов можно в контексте того, как оцениваются итоги социально�структурных транс� формаций в России и Польше. Приложение Рис. П1 Рис. П2 Социология: теория, методы, маркетинг, 2006, 4 105 Популярность социально�структурной идентификации: ресурс или компенсация? 0 5 10 15 20 25 0 1 2 3 4 5 6 êîëè÷åñòâî èäåíòèôèêàöèé % ìóæ÷èíû æåíùèíû 0 5 10 15 20 25 30 35 0 1 2 3 4 5 6 êîëè÷åñòâî èäåíòèôèêàöèé % 18-24 25-34 35-44 45-54 55-64 65 è ñòàðøå Рис. П3 Рис. П4 Рис. П5 106 Социология: теория, методы, маркетинг, 2006, 4 Олег Оберемко 0 5 10 15 20 25 30 0 1 2 3 4 5 6 êîëè÷åñòâî èäåíòèôèêàöèé % íà÷àëüíîå íåïîëíîå ñðåäíåå ñðåäíåå íåïîëíîå âûñøåå âûñøåå 0 5 10 15 20 25 30 0 1 2 3 4 5 6 êîëè÷åñòâî èäåíòèôèêàöèé % ñèëüíûé ñðåäíèé ñëàáûé íåò èíòåðåñà 0 5 10 15 20 25 30 0 1 2 3 4 5 6 êîëè÷åñòâî èäåíòèôèêàöèé % ó÷àùèåñÿ áåçðàáîòíûå ïåíñèîíåðû Рис. П6 Рис. П7 Рис. П8 Социология: теория, методы, маркетинг, 2006, 4 107 Популярность социально�структурной идентификации: ресурс или компенсация? 0 5 10 15 20 25 30 0 1 2 3 4 5 6 êîëè÷åñòâî èäåíòèôèêàöèé % îáåñïå÷åííûå áåäíûå 0 5 10 15 20 25 30 0 1 2 3 4 5 6 êîëè÷åñòâî èäåíòèôèêàöèé % ðàáîòàþò íå ðàáîòàþò 0 5 10 15 20 25 30 0 1 2 3 4 5 6 êîëè÷åñòâî èäåíòèôèêàöèé % ðàáî÷èé êðåñòüÿíèí èíòåëëèãåíò Рис. П9 Рис. Р1 Рис. Р2 108 Социология: теория, методы, маркетинг, 2006, 4 Олег Оберемко 0 5 10 15 20 25 0 1 2 3 4 5 6 êîëè÷åñòâî âûáîðîâ % Ìóæñêîé Æåíñêèé 0 5 10 15 20 25 30 0 1 2 3 4 5 6 êîëè÷åñòâî èäåíòèôèêàöèé % ïîòåðè ñòàáèëüíîñòü ïðèîáðåòåíèÿ 0 5 10 15 20 25 30 35 0 1 2 3 4 5 6 êîëè÷åñòâî âûáîðîâ % 18-24 25-34 35-44 45-54 55-64 65 è ñòàðøå Рис. Р3 Рис. Р4 Рис. Р5 Социология: теория, методы, маркетинг, 2006, 4 109 Популярность социально�структурной идентификации: ресурс или компенсация? 0 5 10 15 20 25 30 35 0 1 2 3 4 5 6 êîëè÷åñòâî âûáîðîâ % íåïîëíîå ñðåäíåå îáùåå ñðåäíåå ñðåäíåå ñïåöèàëüíîå íåïîëíîå âûñøåå è âûñøåå 0 5 10 15 20 25 30 0 1 2 3 4 5 6 êîëè÷åñòâî âûáîðîâ % î÷åíü ñèëüíûé ñèëüíûé ñðåäíèé ñëàáûé íåò èíòåðåñà 0 5 10 15 20 25 30 0 1 2 3 4 5 6 êîëè÷åñòâî âûáîðîâ % ñòóäåíò/øêîëüíèê áåçðàáîòíûé ïåíñèîíåð Рис. Р6 Рис. Р7 Рис. Р8 110 Социология: теория, методы, маркетинг, 2006, 4 Олег Оберемко 0 5 10 15 20 25 30 0 1 2 3 4 5 6 êîëè÷åñòâî âûáîðîâ % îáåñïå÷åííûé áåäíûé 0 5 10 15 20 25 30 0 1 2 3 4 5 6 êîëè÷åñòâî âûáîðîâ % ðàáîòàþò íå ðàáîòàþò 0 5 10 15 20 25 30 0 1 2 3 4 5 6 êîëè÷åñòâî âûáîðîâ % ðàáî÷èé êðåñòüÿíèí èíòåëëèãåíò Рис. Р9 Рис. Р10 Литература 1. Данилова Е.Н. Через призму социальных идентификаций (Сравнительное иссле� дование жителей России и Польши) // Россия реформирующаяся: Ежегодник — 2004 / Отв. ред. Л.М.Дробижева. — М., 2004. — С. 221–223. 2. Данилова Е.Н. Изменения социальных идентификаций россиян // Социологи� ческий журнал. — 2000. — № 3/4. — С. 76–77. 3. Наумова Н.Ф. Рецидивирующая модернизация в России: беда, вина или ресурс человечества? — М., 1999. 4. Дробижева Л.М. Российская, этническая и республиканская идентичность: кон� куренция или совместимость // Центр и региональные идентичности в России / Под ред. В.Гельмана, Т.Хопфа. — СПб.; М., 2003. 5. Данилова Е.Н., Ядов В.А. Неустойчивая социальная идентичность становится нормой // Социальная идентичность: способы концептуализации и измерения. — Крас� нодар, 2004. Социология: теория, методы, маркетинг, 2006, 4 111 Популярность социально�структурной идентификации: ресурс или компенсация? 0 5 10 15 20 25 30 0 1 2 3 4 5 6 êîëè÷åñòâî âûáîðîâ % ïðèîáðåòåíèÿ ñòàáèëüíîñòü ïîòåðè 0 5 10 15 20 25 30 0 1 2 3 4 5 6 êîëè÷åñòâî âûáîðîâ % ÷åëîâåê áåç áóäóùåãî ÷åëîâåê ñ áóäóùèì 6. Hogg M.A., Terry D.J., White K.M. A Tale of Two Theories: A Critical Comparison of Identity Theory with Social Identity Theory // Social Psychology Quarterly. — Vol. 58. — № 4. — Р. 255–269. 7. Pohl O. What: Mob Scene. Who: Strangers. Point: None // New York Times. — 2003. — № 525658 (Apr.). — Р. A4. 8. Kornblum J. Silly convergences of strangers // USA Today. — 2003. — Aug. 18. 9. Melucci A. The Symbolic Challenge of Contemporary Movements: A Theoretical Approach // Social Research. — 1985. — Vol. 52. 10. Melucci A. Nomads of the Present: Social Movements and Individual Needs in Contemporary Society. — Philadelphia, 1989. 11. Шварц Н., Ойзерман Д. Как задавать вопросы о поведении в оценочных исследо� ваниях // Социологический журнал. — 2004. — № 1/2. — С. 34–74. 12. Social Identities in Transforming Societies: Russia and Poland: Unpublished Paper / E.Danilova et al. — Warsaw; Moscow, 1999. 13. Szawiel T. Identities Related to the Occupation and Social Stratification // Social Identities in Transforming Societies: Russia and Poland: Unpublished paper / E.Danilova et al. — Warsaw; Moscow, 1999. 14. Шкаратан О.И. Российский порядок: Вектор перемен. — М., 2004. 15. Заславская Т.И. Современное российское общество: социальный механизм трансформаций. — М., 2004. 16. Капелюшников Р.И. Российский рынок труда: Адаптация без реструктуриза� ции. — М., 2001. 17. Колодко Г.В. Глобализация и перспективы развития постсоциалистических стран. — Минск, 2002. 18. Рихард А., Внук�Липиньский Э. Источники политической стабильности и неста� бильности в Польше // Социологические исследования. — 2002. — № 6. — С. 65–69. 19. Бодрийяр Ж. Символический обмен и смерть. — М., 2000. 20. Ионин Л.Г. Культура и социальная структура // Социологические исследова� ния. — 1996. — № 3. — С. 31–43. 21. Коровицына Н. С Россией и без нее: Восточноевропейский путь развития. — М., 2003. 22. Солдатова Г.У. Психология межэтнической напряженности. — М., 1998. 23. Дудченко О.Н., Мытиль А.В. Две модели адаптации к социальным изменениям // Россия: Трансформирующееся общество / Под ред. В.Ядова. — М., 2001. — С. 609–610. 24. Косэла К. Сравнение распространенности, важности и связеобразующего потен� циала идентификаций в России и Польше: Рукопись. 25. Poland: International Economic Report 2000/2001. — Warsaw, 2001. 26. Доманьский Х. Появление в Польше меритократии // Социологические исследо� вания. — 2002. — № 6. — С. 44–46. 27. Ziоlkowski M. With or Against the Tide? Changes in the Interest and Value Orien� tations of Polish Society in the Systemic Transformation // Values and Radical Social Change / Ed. by E.Wnuk�Lipinski. — Warsaw, 1998. 28. Ziоlkowski M. Intelligencje Polska na Rynku Prace // Ruch Prawniczy, Ekonomiczny i Socjologiczny. — 2001. — № 1. — С. 34–69. 29. Фукуяма Ф. Великий разрыв. — М., 2004. 30. Гендерное неравенство в современной России сквозь призму статистики / Отв. ред. и сост. М.Е.Баскакова. — М., 2004. 31. См. напр.: Вихтерих К. Женщины в условиях глобализации. — М., 2005. 32. Климов И.А. Другая жизнь эпохи перестройки // Человек. Сообщество. Управле� ние. — 2005. — № 2. — С. 59–61. 112 Социология: теория, методы, маркетинг, 2006, 4 Олег Оберемко
id	nasplib_isofts_kiev_ua-123456789-90440
institution	Digital Library of Periodicals of National Academy of Sciences of Ukraine
issn	1563-4426
language	Russian
last_indexed	2025-12-07T13:39:19Z
publishDate	2006
publisher	Iнститут соціології НАН України
record_format	dspace
spelling	Оберемко, О. 2015-12-23T22:01:20Z 2015-12-23T22:01:20Z 2006 Популярность социально-структурной идентификации: ресурс или компенсация? / О. Оберемко // Социология: теория, методы, маркетинг. — 2006. — № 4. — С. 94-112. — Бібліогр.: 32 назв. — рос. 1563-4426 https://nasplib.isofts.kiev.ua/handle/123456789/90440 According to the data of comparative research conducted in Russia and Poland, the Russians manifested on average a stable identification with more number of social communities than Poles. Using the material of 2002, the author of this article discusses alternative interpretations of the obtained data and comes to the conclusion that stable identification with social and structural communities is not a compensation of social deprivation, but а resource for social optimism. Дизайн исследования разрабатывался под руководством В.Ядова. ru Iнститут соціології НАН України Социология: теория, методы, маркетинг Популярность социально-структурной идентификации: ресурс или компенсация? Article published earlier
spellingShingle	Популярность социально-структурной идентификации: ресурс или компенсация? Оберемко, О.
title	Популярность социально-структурной идентификации: ресурс или компенсация?
title_full	Популярность социально-структурной идентификации: ресурс или компенсация?
title_fullStr	Популярность социально-структурной идентификации: ресурс или компенсация?
title_full_unstemmed	Популярность социально-структурной идентификации: ресурс или компенсация?
title_short	Популярность социально-структурной идентификации: ресурс или компенсация?
title_sort	популярность социально-структурной идентификации: ресурс или компенсация?
url	https://nasplib.isofts.kiev.ua/handle/123456789/90440
work_keys_str_mv	AT oberemkoo populârnostʹsocialʹnostrukturnoiidentifikaciiresursilikompensaciâ

Популярность социально-структурной идентификации: ресурс или компенсация?

Репозитарії

Схожі ресурси