Достоевский и Шмелев: "Духовный роман" и агиографическая литература
Gespeichert in:
| Veröffentlicht in: | Культура народов Причерноморья |
|---|---|
| Datum: | 1998 |
| 1. Verfasser: | |
| Format: | Artikel |
| Sprache: | Russisch |
| Veröffentlicht: |
Кримський науковий центр НАН України і МОН України
1998
|
| Schlagworte: | |
| Online Zugang: | https://nasplib.isofts.kiev.ua/handle/123456789/91349 |
| Tags: |
Tag hinzufügen
Keine Tags, Fügen Sie den ersten Tag hinzu!
|
| Назва журналу: | Digital Library of Periodicals of National Academy of Sciences of Ukraine |
| Zitieren: | Достоевский и Шмелев: "Духовный роман" и агиографическая литература / Я.О. Дзыга // Культура народов Причерноморья. — 1998. — № 5. — С. 203-207. — Бібліогр.: 33 назв. — рос. |
Institution
Digital Library of Periodicals of National Academy of Sciences of Ukraine| _version_ | 1859477435311980544 |
|---|---|
| author | Дзыга, Я.О. |
| author_facet | Дзыга, Я.О. |
| citation_txt | Достоевский и Шмелев: "Духовный роман" и агиографическая литература / Я.О. Дзыга // Культура народов Причерноморья. — 1998. — № 5. — С. 203-207. — Бібліогр.: 33 назв. — рос. |
| collection | DSpace DC |
| container_title | Культура народов Причерноморья |
| first_indexed | 2025-11-24T11:42:43Z |
| format | Article |
| fulltext |
203
203
Дзыга Я.О.
ДОСТОЕВСКИЙ И ШМЕЛЕВ: «ДУХОВНЫЙ РОМАН» И
АГИОГРАФИЧЕСКАЯ ЛИТЕРАТУРА.
«Пути небесные» И.Шмелева – итоговый роман писателя, отразивший его
стремление «обожить» литературу. Уже авторское определение жанра этого
произведения -- «опыт духовного романа» -- указывает на его связь с принципами
духовной литературы. Эта же тенденция составляет одно из направлений в русской
классике, которую, по словам В.Н.Ильина, «можно назвать в расширенном смысле
нравственным богословием».
1
В. Дакварт-Баркер вспоминал слова Шмелева, сказанные
по этому поводу: «Все более или менее значительные русские романы до известной
степени причастны вере, у всех крупных русских писателей можно найти более или
менее ясно выраженное намерение создать религиозно обоснованный роман. Однако,
никто еще его не создал… Быть может, и мне не удастся…».
2
В русской литературе наиболее значительные попытки приблизить роман к
традициям духовной литературы, безусловно, принадлежат Достоевскому. Не случайно
Вл. Соловьев объявил его «предтечей нового религиозного искусства».
3
Шмелев
называл романы Достоевского «религиозными романами», объясняя своеобразие
«Идиота» и «Братьев Карамазовых» ориентацией на традиции святоотеческой
литературы. О неосуществившемся замысле второго тома «Братьев Карамазовых» с
главным героем Алешей он писал: «Этот роман мог явиться синтезом нравственно-
социального и религиозного романа, новым направлением в искусстве.
Преждевременная смерть этому помешала».
4
Романы Достоевского по мере эволюции писателя все больше сближаются с
жанрами жития, проповеди. Важной вехой на этом пути был замысел романа «Атеизм»,
впоследствии фигурирующий в набросках под названием «Житие великого грешника».
Так и не воплотившийся в самостоятельное произведение замысел этот оказал огромное
влияние на все творчество Достоевского. Следы его обнаруживаются в «Преступлении
и наказании», «Бесах», «Братьях Карамазовых». История «великого грешника» рядом
своих аспектов прямо восходила к святоотеческой литературе, а сам замысел
воплощался в синтетическом жанре романа-жития.
И у Достоевского, и у Шмелева есть прямые ссылки к житийным сюжетам. Так,
Макар Иванович из «Подростка» любил рассказывать о древнейших подвижниках,
странствиях и пустынножительстве. От него главный герой услышал и «Житие Марии
Египетской». Упоминание об этой и других историях содержится в жизнеописании
старца Зосимы («Братья Карамазовы»), которое само квалифицируется в романе как
житие. В «Путях небесных» с житиями блудниц соотносится история увлечения
Дариньки.
Религиозные идеи, общие Достоевскому и Шмелеву, в художественном плане
утверждаются ими по-разному. Для Достоевского характерно, во выражению Бахтина,
«диалогическое раскрытие истины». Точка зрения автора не довлеет над точкой зрения
героя. Мнение каждого имеет свой вес в идеологической полемике, и даже
«владычествующая идея» не завершает диалога – «она должна руководить лишь в
выборе и в расположении материала…».
5
В отличие от Достоевского, в «Путях небесных» идея божественной
предопределенности задана монологически, и авторская интонация во многих случаях
приобретает оттенок поучения. «К художеству примешивается умиленная проповедь;
созерцание осложняется сентиментальным наставлением…»,
6
-- писал о «Путях
небесных» И. Ильин. Избыточная в рамках романного жанра проповедь оборачивается
излишней тенденциозностью. При этом идея не вырастает из сюжета, но как бы
накладывается на него в виде готовой матрицы, которой подчиняются сюжетные
ситуации, характеры и т.д. Само повествования оказывается противопоставленным
житийной природе, где «пиетет автора не дает места индивидуальной инициативе»,
7
понуждая его отказываться от себя. Между тем признаки житийной традиции в «Путях
небесных» налицо.
Житийная ориентация заметно изменяет стиль Шмелева. Сообразно с освоением
«высшей реальности» -- чудес, знамений, исцелений, знаков, и пр. – меняется и эстетика
писателя. Современная ему критика сочла этот опыт сочетания беллетристического и
204
204
церковного неудачным: «В романе почти на каждом шагу символы и «чудеса»,
обилие которых (а порой и тривиальность их) ослабляет их действие и скоро пресыщает
и утомляет читателя…».
8
Между тем изображение соблазнов, указаний, озарений,
вещих снов, которыми изобилует роман Шмелева, -- традиционная особенность
житийной поэтики. О Дариньке в романе сказано: «Это святое, что было в ней, этот
«свет нездешний» -- наполняли ее видениями, голосами, снами, предчувствиями,
тревогами».
9
Сны героини несут большую смысловую и идейную нагрузку, проливая свет на ее
внутренний мир, предвосхищая многие события в ее жизни. Так, в «тошном» сне о
красивом, «будто фарфоровом», яичке с дохлой мышью внутри не только
актуализируется прошлое Дариньки, по-своему расставляются смысловые акценты в
минувших событиях, но и предсказывается будущее искушение. Этот сон навсегда
связался в сознании героини со сломанным гусарчиком -- знаком Вагаева, -- а томящее
чувство «тошной тоски и страха» сменилось ощущением, что «неприятное еще будет,
будет». При этом художественное решение сна прямо восходит к традиции
Достоевского: в кошмаре Свидригайлова в «Преступлении и наказании» мышь также
символизирует «что-то ужасно гадкое». Явления во сне матушки Агнии и загадочного
«бутошника» с ликом Николая-Угодника сродни житийным явлениям святых, ликом,
жестом или поведением предвосхищающих значительные жизненные события и
влияющих на судьбы людей. Крестный сон Дариньки тоже выдержан в верности
традиции. Подобно житийной святой, героиня заранее узнает о своей мученической
кончине. Как свидетельствуют заметки к ненаписанному тому романа, Шмелев
планировал связать трагическую гибель Дариньки с предсказанием старца Амвросия:
«Понесешь всю жизнь Крест свой» и «умрешь на своей реке».
10
Точно так же многочисленные «молитвенные припадки», обмороки, «явления
оттуда» Шмелев рассматривает как одно из проявлений духовности героини. Виктор
Алексеевич говорит об этом: «Эти «провалы сознания», очень короткие, с ней
случались при «угрозах страсти». Доктора объясняли наследственностью, повышенной
чувствительностью «целомудренного центра». Ну, это дело их. Мне казалось, что
Даринька как бы оборонялась от «власти плоти» – отказом, невосприятием. Но это
проявлялось и совсем в ином – при страстном напряжении в молитве. Страх греха,
томление грехом…».
11
Устами Вейденгаммера Шмелев дискредитировал психофизический взгляд на
«провалы сознания» -- «доводы рассудка тут бессильны». В противоположность ему,
сны, галлюцинации, призраки у Достоевского часто сигнализируют о болезненном
состоянии героя, вплоть до раздвоения личности. Взять хотя бы кошмары
Раскольникова и Свидригайлова, галлюцинации Ставрогина и Ивана Карамазова.
Страшный сон о забиваемой насмерть лошади Раскольников объясняет своим
нездоровьем. Явление во сне смеющейся старухи и сон о «моровой язве» действительно
посещают героя во время болезни. При этом значение сновидений и у Достоевского не
сводимо к горячечному бреду. Вскрывая бессознательное в герое, логика сна
одновременно обнажает самое сокровенное в нем. После первого сновидения
Раскольников переживает что-то вроде катарсиса или житийного «чуда»: «Точно нарыв
на сердце его, нарывавший весь месяц, вдруг прорвался. Свобода, свобода! Он свободен
теперь от этих чар, от колдовства, обаяния, от наваждения!».
12
Характерно, что в таких
случаях герой постоянно апеллирует к Богу: «Боже! – воскликнул он, -- да неужели ж,
неужели ж я в самом деле возьму топор, стану бить по голове, размозжу ей череп…
Господи, неужели?»; «Господи! Ведь я все же равно не решусь!»; «Господи! – молил он,
-- покажи мне путь мой, а я отрекаюсь от этой проклятой… мечты моей!».
13
Практический смысл реальных психологических состояний, вызванных бредом,
горячкой или слабоумием, у Достоевского совмещается с мистическим -- муками
больной совести и нравственным судом героя над собой, либо откровениями
онтологического свойства. Так, содержание снов «смешного человека» о счастливой
земле, Алеши Карамазова о «Кане Галилейской» и Дмитрия Карамазова о «дите» --
прямые доказательства того, что сновидец Достоевского также «пророк и
проповедник».
14
При этом писатель как бы избегает говорить о духовном, не
медицинском содержании явлений и снов, во множестве посещающих его героев, -- но
этот «второй» смысл прямо обусловлен логикой романной действительности. В
«Преступлении и наказании» вполне определенное высказывание на этот счет есть у
205
205
Свидригайлова: «Привидения – это, так сказать, клочки и отрывки других миров,
их начало. Здоровому человеку, разумеется, их незачем видеть. Потому что здоровый
человек есть наиболее земной человек, а стало быть, должен жить одною здешнею
жизнью, для полноты и для порядка. Ну, а чуть заболел, чуть нарушился нормальный
земной порядок в организме, тотчас и начинает сказываться возможность другого мира,
и чем больше болен, тем и соприкосновений с другим миром больше, так что, когда
умрет совсем человек, то прямо и перейдет в другой мир».
15
Это рассуждение героя
отчетливо перекликается с Даринькиным «там… там».
Однако распространить «опыт» Свидригайлова на все случаи подобного рода
невозможно, поскольку характер галлюцинаций, обмороков и припадков в романах
Достоевского чрезвычайно многообразен. Среди причин, вызывающих эти болезненные
состояния, исследователи выделяют социальные и философские («символ
неустроенности жизни»
16
), нравственно-психологические («трагедия человеческой
души, терзаемой горем или угрызением совести») и психические («этические истоки
неврозов и фобий»
17
) -- соответственно типу героев: от идеального Мышкина и Алеши
Карамазова до низкого Смердякова. По сравнению с Достоевским, Шмелев в этих
случаях усиливает житийные параллели, выводя «обмирание» Дариньки из
«внечеловеческой» способности к духовному созерцанию: «Об этом можно только
догадываться по житиям, по несказанному блаженству Угодников, -- вспомните
«видение белых птиц» Сергию Преподобному, рассказы о Серафиме Саровском… по
блаженным мигам у эпилептиков… Даринька говорила: «Я испытала такую легкость,
будто тело мое пропадало, как вот во сне бывает, когда летаешь…».
18
Большая, даже по сравнению с Достоевским, насыщенность шмелевского
произведения разнообразными вторжениями в сей мир мира иного является следствием
абстрагирующих тенденций агиографической литературы, идущих от настойчивого
поиска христианских истин, от стремления «увидеть во всем «временном» и «тленном»,
в явлениях природы, человеческой жизни, в исторических событиях символы и знаки
вечного, вневременного, «духовного», «божественного».
19
Образы Алеши Карамазова и Дариньки восходят к житийным типам, с заданными
жанровым каноном устойчивыми чертами характера и поведения. Идеализирующий
способ изображения указывает на одинаковую агиографическую ориентацию образов.
История жизни Алеши легко вписывается в житийную схему. Рожденный от
благочестивой матери, он с детства чуждается игр со сверстниками, испытывает
глубокую тягу к монастырю и в конце концов становится послушником. Подобно ему,
шмелевская Даринька тоже начинает свой жизненный путь в монастыре, при этом
оказывается, что один из ее предков -- прославленный церковью святой. Прямо
ориентированные на традицию, образы Алеши и Дариньки стилизированы под
житийных святых. Для характеристики своего героя Достоевский прибегает к слову-
символу «ангел», а о Дариньке у Шмелева сказано, что она «подвижница и святая» –
«это светится у нее в глазах».
В обоих случаях в историю героя вплетаются житийные мотивы искушения героя
миром и борьбы со страстями. Как и Алеша, Даринька «брошена в мир», чтобы, пройдя
через искушения и соблазны, страданием искупить свой грех и возродиться к новой
жизни. Шмелев здесь фактически продолжает замысел Достоевского, и именно в части,
связанной с Алешей, жизненный путь которого прозревает старец Зосима: «Мыслю о
тебе так: изыдешь из стен сих, а в миру пребудешь как инок».
20
Но «монашка в миру» – далеко не исчерпывающая характеристика Дариньки. В
романе она -- «святая», «подвижница», «непорочная», «чистая», «неземная», «не от
мира сего», «пречистая», «иконная», «Святая Дева», на нее «молиться можно».
Охваченный греховными страстями Вейденгаммер обращается к ней за спасением, как к
защитнице: «Даринька моя, святая! спаси меня!».
21
Об исключительной духовной силе
героини свидетельствуют духовные превращения Виктора Алексеевича, Вагаева,
Ютова, Кузюмова, садовника Мухомора и юродивой Настеньки, которые можно
трактовать как житийные «чудеса». Вместе с тем история Дариньки, решенная едва ли
не как «житие святой», не обнаруживает достаточной художественной убедительности.
И. Ильин писал об этом: «…«умиление» автора перед душевным обаянием главной
героини… становится все более восторженным, не давая читателю достаточных
оснований для переживания такого же умиления и восторга».
22
206
206
Житийная традиция прослеживается и в том, как изображается в романе судьба
Вейденгаммера: через преступление -- к покаянию и возрождению в новую жизнь.
Вейденгаммера, как и Раскольникова, «воскресила любовь». На пороге духовного
преображения находятся у Шмелева также Вагаев и Кузюмов. На эту дорогу становятся
и многие герои Достоевского, но опыт только некоторых из них оказывается
результативным, свидетельствуя «о (возможном) положительном смысле прохождения
через зло, через бездонные испытания и последнюю свободу».
23
Так, идея «нового
пути» во всей полноте открылась Шатову после возвращения жены и рождения ребенка.
Воскресение практически состоялось, но окончательному преображению героя
воспрепятствовала смерть. Тема превращения грешника в праведника, на наш взгляд,
бросает свет также на образы Ставрогина и Ивана Карамазова, в сознании которых
напряжение полюсов веры и неверия отличается особой напряженностью.
От грешного существования -- к подвижничеству и святости -- такова история жизни
старца Зосимы.
С образом Зосимы связан также устойчивый житийный мотив страдания
безгрешного человека за других, выраженный в формуле «всякий из нас пред всеми во
всем виноват». Эта черта героя Достоевского находит продолжение в образе батюшки
Варнавы из «Путей небесных», который говорит Дариньке: «Я твою боль в карман себе
положил».
24
Отсутствие понятия «греха единичного» – важнейшая черта праведников
Достоевского и Шмелева, раскрывающихся в «деятельной любви», бескорыстном
служении людям и заботе о ближнем.
Мотив страдания человека за ближних концептуально сопрягается с житийной идеей
благостности страдания, которое и у Достоевского, и у Шмелева «имеет не только
воздаятельный, но… и целительный смысл».
25
Способность к страданию определяет
духовно-нравственный уровень личности и в конечном счете становится спасительной
для многих героев. Сокровенная мысль Дариньки, что «и мы сораспятыми быть
должны», глубоко согласна со словами Таинственного посетителя в «Братьях
Карамазовых»: «Пострадать хочу». В обоих случаях воздаяние за грехи воспринимается
как проявление высшей справедливости и милости, направленной на вразумление
человека. Именно такой смысл усматривает Вейденгаммер в своей «петербургской
истории» и в увлечении Дариньки Вагаевым: «Во всем, что случилось с ним и с
Даринькой, виделся ему как бы План, усматривалась «Рука ведущая», -- даже в
грехопадении, ибо грехопадения неизбежно вели к страданиям, а страдания заставляли
«искать путей».
26
(Мотивы нравственного возрождения грешника и очищающей силы
страдания особенно тесно связаны с историей о купце Скотобойникове, рассказанной
Макаром Ивановичем из «Подростка»).
Наряду с описанием многотрудных подвигов грешника, традиционным для духовной
литературы является изображение очищающего душу покаяния и следующего за ним
примирения, просветления. В романах Достоевского покаянный акт может облекаться в
форму исповеди. Осознание своей вины и искреннее раскаяние – тот очистительный
рубеж, через который проходят Раскольников, Аркадий Долгорукий, Иван Карамазов и
другие герои. Для иных же, как для Ставрогина, суд совести оказывается не по силам,
поэтому спасения души не происходит, а покаяние превращается в «горделивый вызов
от виноватого к судье». «Листки» Ставрогина можно расценить как «исповедь с
лазейкой» (выражение М. Бахтина) – полную противоположность настоящей исповеди.
Как свидетельствуют заметки к ненапечатанному тому «Путей небесных», Шмелев
тоже планировал провести свою героиню через предсмертное покаяние с молитвой об
отпущении грехов.
27
Исповедальными чертами отмечен рассказ Вейденгамера, где в
соответствии с традицией новой, христианской, точке зрения противопоставлен
прошлый, безбожный, взгляд на мир.
Визит Дариньки и Вейденгаммера к батюшке Варнаве соотносится с традиционной
для жития встречей грешника с праведником, когда увещевательное слово святого
побуждает человека к раскаянию, оказывая на него спасительное действие. В «Путях
небесных» предполагаемое духовное возрождение Вейденгаммера как бы предрешено
авторской репликой, помещенной в самом начале романа: «Много лет спустя старец
Амвросий Оптинский открыл ему глаза на тайну».
28
Сходные ситуации в романах Достоевского показаны иначе. В «Преступлении и
наказании», к примеру, трансформирован не сам факт встречи праведника с грешником,
а тип праведника, реализующийся в «парадоксальном характере» (Р. Назиров) Сони
207
207
Мармеладовой. При этом исходные элементы житийной схемы сохраняются:
и тут слово героини благотворно действует на сознание Раскольникова, подготавливая
тем самым его будущее перерождение. Нетрадиционное решение указанного мотива
представлено в романе «Идиот», где ситуация встречи является внутренней основой
развития сюжета. Так или иначе воздействие примера и слова Мышкина
распространяется на всех действующих лиц романа. В «Путях небесных» сходную
идейно-художественную нагрузку несет образ Дариньки. Кающаяся грешница в эпизоде
с Варнавой, она выступает едва ли не всемогуще-святой по отношению к другим
героям. Эта побеждающая сила отличает Дариньку от праведных героев Достоевского,
не всегда способных противостоять злу мира.
Романам Достоевского и «Путям небесным» Шмелева свойственен и характерный
для духовной литературы мотив духовного ясновидения. Так, Соня Мармеладова
прозревает в преступнике Раскольникове возможность будущего возрождения, князь
Мышкин с первого взгляда на «веселое» лицо Настасьи Филипповны угадывает в ней
огромное страдание, а Алеша Карамазов способен почувствовать сердечность даже
погрязшего в грехах отца. Острота духовного зрения в наибольшей степени присуща и
шмелевской Дариньке, распознающей глубинный смысл в помыслах и поступках
людей, в явлениях окружающего мира. Более того, ей свойственна родственная
прозорливости способность «узнавать никогда не виденное в жизни»: «Дариньке с
первого взгляда пришлось по душе Уютово… Говорила после: «Мне казалось, будто я
здесь бывала».
29
(Ср. слова Мышкина, обращенные к Настасье Филипповне: «Я давеча
ваш портрет увидал, и точно я знакомое лицо узнал. Мне тотчас показалось, что вы как
будто уже звали меня…».
30
). В отличие от Дариньки, Вейденгаммер страдает «духовной
близорукостью». И только после «прозрения» он понимает, что «бодрствующей душе»
дано видеть сокровенное.
Мотив видения «духовными очами» относится к светоносным личностям
Достоевского и Шмелева. Архиерей Тихон из «Бесов» не только прозрел в Николае
Ставрогине возможность духовного перерождения («Вам за неверие Бог простит, ибо
Духа Святого чтите, не зная Его»), но и предсказал его бесславный конец: «Я вижу… я
вижу как наяву, -- воскликнул Тихон проницающим душу голосом и с выражением
сильнейшей горести, -- что никогда вы, бедный, погибший юноша, не стояли так близко
к самому ужасному преступлению, как в сию минуту!».
31
Такой же прозорливостью
отличается старец Зосима из «Братьев Карамазовых», «великие провидцы» из «Путей
небесных» -- батюшка Варнава и старец Амвросий Оптинский: «Люди высшей
духовности острым зраком глядят на жизнь, про-видят, и потому называем иных из них
прозорливыми. Они прозревают смысл».
32
Достоевского и Шмелева объединяет представление об ограниченности
рассудочного, «математического» подхода к жизни. Последний характерен для «героев-
идеологов» Достоевского, пытающихся подогнать человеческую душу под жесткую
схему своих теорий. К ним примыкает Вейденгаммер Шмелева, также одержимый
стремлением «осуществить идею». Рациональные выкладки «идеологов» на поверку
обнаруживают свою полнейшую несостоятельность, приходя «в прямое противоречие с
первоначальной идеей». «Новое слово» Раскольникова оказывается сродни взглядам
Ивана Карамазова и «общественной формуле» Шигалева, которая, «выходя из
безграничной свободы», заключают «безграничным деспотизмом».
Рационалистическому сознанию теоретиков всех рангов противостоит
мироощущение героев, живущих по законам духа; а «скрепляющая» религиозная
истина полемически утверждается в диалоге «идеологов» и их «развенчивающих
двойников». Так, искушенный немецкой философией и естественными науками
Вейденгаммер оказывается беспомощным перед мудрой «не нашей мудростью»
Даринькой и прозорливостью старца Варнавы: «У них своя бухгалтерия, такая
иррациональнейшая, что все мои построения ученого математика, механика и
астронома оказались палочками из арифметики. За эти дни Даринька поднялась в
высшую математику со своим старцем Варнавой, а я провалился на сложении».
33
Глубоко закономерный интерес писателей к духовной литературой был подготовлен
их творческой и личной судьбой. При этом ориентированный на традицию замысел
Шмелева открывал перед всей русской литературой исключительной важности
перспективы и одновременно должен был как бы на новом витке вернуть ее к
утраченному духовному началу.
208
208
1
Ильин Вл. Н. Арфа Давида. Религиозно-философские мотивы русской литературы. – Сан-
Франциско, 1980. – Т.1. – С.25.
2
Дакварт-Баркер В. Иностранец о Шмелева // Возрождение. – 1954. -- №36. – С.167-168.
3
Соловьев Вл. С. Три речи в память Достоевского (1881-1883). – М., 1884. – С.10.
4
Шмелев И.С. О Достоевском. К роману «Идиот» // Русские эмигранты о Достоевском. – Спб.,
1994. – С.289.
5
Бахтин М. Проблемы поэтики Достоевского. – М., 1972. – С.167.
6
Ильин И.А. Художество Шмелева // Памяти Ивана Сергеевича Шмелева. – Мюнхен, 1956. –
С.95.
7
Бахтин М.М. Эстетика словесного творчества. – М., 1979. – С.161.
8
Струве Г. Русская литература в изгнании. – Нью-Йорк, 1956. – С.257.
9
Шмелев И.С. Пути небесные: Избранные произведения. – М., 1991. – С.451.
10
Кутырина Ю.А. «Пути небесные» И.С. Шмелева // Возрождение. – 1957. -- №70. – С.71.
11
Шмелев И.С. Пути небесные: Избранные произведения. – М., 1991. – С.402.
12
Достоевский Ф.М. Преступление и наказание // Достоевский Ф.М. Собр. соч.: В 12т. – М.,
1982. – Т.5. – С.61.
13
Там же. – С.60-61.
14
Туниманов В. Сатира и утопия («Бобок», «Сон смешного человека» Ф.М. Достоевского) //
Русская литература. – 1966. -- №4. – С.84.
15
Достоевский Ф.М. Преступление и наказание // Достоевский Ф.М. Собр. соч.: В 12т. – М.,
1982. – Т.5. – С.334-335.
16
Кудрявцев Ю.Г. Три круга Достоевского: Событийное. Социальное. Философское. – М., 1973.
– С.343.
17
Назиров Р.Г Творческие принципы Ф.М. Достоевского. – Саратов, 1982. – С.134.
18
Шмелев И.С. Пути небесные: Избранные произведения. – М., 1991. – С.429-430.
19
Лихачев Д.С. Поэтика древнерусской литературы. – М., 1979. – С.102.
20
Достоевский Ф.М. Братья Карамазовы // Достоевский Ф.М. Собр. соч.: В 12т. – М., 1982. –
Т.11. – С.336.
21
Шмелев И.С. Пути небесные: Избранные произведения. – М., 1991. – С.489.
22
Ильин И.А. Художество Шмелева // Памяти Ивана Сергеевича Шмелева. – Мюнхен, 1956. –
С.95.
23
Бердяев Н.А. О русских классиках. – М., 1993. – С. 47.
24
Шмелев И. Пути небесные: Избранные произведения. – М., 1991. – С.444.
25
Лосский Н.О. Бог и мировое зло. – М., 1994. – С.181.
26
Шмелев И. Пути небесные: Избранные произведения. – М., 1991. – С.398.
27
Кутырина Ю.А. «Пути небесные». Заметки к третьему ненапечатанному тому // Возрождение.
– 1957. -- №70.
28
Шмелев И. Пути небесные: Избранные произведения. – М., 1991. – С.304.
29
Там же. -- С. 468.
30
Достоевский Ф.М. Идиот // Достоевский Ф.М. Собр. соч.: В 12т. – М., 1982. – Т.6. – С.182.
31
Там же. – С.280.
32
Шмелев И.С. Пути небесные: Избранные произведения. – М., 1991. – С.387.
33
Там же. – С.449.
|
| id | nasplib_isofts_kiev_ua-123456789-91349 |
| institution | Digital Library of Periodicals of National Academy of Sciences of Ukraine |
| issn | 1562-0808 |
| language | Russian |
| last_indexed | 2025-11-24T11:42:43Z |
| publishDate | 1998 |
| publisher | Кримський науковий центр НАН України і МОН України |
| record_format | dspace |
| spelling | Дзыга, Я.О. 2016-01-11T13:26:52Z 2016-01-11T13:26:52Z 1998 Достоевский и Шмелев: "Духовный роман" и агиографическая литература / Я.О. Дзыга // Культура народов Причерноморья. — 1998. — № 5. — С. 203-207. — Бібліогр.: 33 назв. — рос. 1562-0808 https://nasplib.isofts.kiev.ua/handle/123456789/91349 ru Кримський науковий центр НАН України і МОН України Культура народов Причерноморья Вопросы духовной культуры Достоевский и Шмелев: "Духовный роман" и агиографическая литература Article published earlier |
| spellingShingle | Достоевский и Шмелев: "Духовный роман" и агиографическая литература Дзыга, Я.О. Вопросы духовной культуры |
| title | Достоевский и Шмелев: "Духовный роман" и агиографическая литература |
| title_full | Достоевский и Шмелев: "Духовный роман" и агиографическая литература |
| title_fullStr | Достоевский и Шмелев: "Духовный роман" и агиографическая литература |
| title_full_unstemmed | Достоевский и Шмелев: "Духовный роман" и агиографическая литература |
| title_short | Достоевский и Шмелев: "Духовный роман" и агиографическая литература |
| title_sort | достоевский и шмелев: "духовный роман" и агиографическая литература |
| topic | Вопросы духовной культуры |
| topic_facet | Вопросы духовной культуры |
| url | https://nasplib.isofts.kiev.ua/handle/123456789/91349 |
| work_keys_str_mv | AT dzygaâo dostoevskiiišmelevduhovnyiromaniagiografičeskaâliteratura |