Флеш-имидж личности и персонаж культуры: А.С. Пушкин
Збережено в:
| Опубліковано в: : | Культура народов Причерноморья |
|---|---|
| Дата: | 1999 |
| Автор: | |
| Формат: | Стаття |
| Мова: | Russian |
| Опубліковано: |
Кримський науковий центр НАН України і МОН України
1999
|
| Теми: | |
| Онлайн доступ: | https://nasplib.isofts.kiev.ua/handle/123456789/91990 |
| Теги: |
Додати тег
Немає тегів, Будьте першим, хто поставить тег для цього запису!
|
| Назва журналу: | Digital Library of Periodicals of National Academy of Sciences of Ukraine |
| Цитувати: | Флеш-имидж личности и персонаж культуры: А.С. Пушкин / О.Е. Гомилко // Культура народов Причерноморья. — 1999. — № 6. — С. 298-302. — Бібліогр.: 3 назв. — рос. |
Репозитарії
Digital Library of Periodicals of National Academy of Sciences of Ukraine| id |
nasplib_isofts_kiev_ua-123456789-91990 |
|---|---|
| record_format |
dspace |
| spelling |
Гомилко, О.Е. 2016-01-15T15:35:13Z 2016-01-15T15:35:13Z 1999 Флеш-имидж личности и персонаж культуры: А.С. Пушкин / О.Е. Гомилко // Культура народов Причерноморья. — 1999. — № 6. — С. 298-302. — Бібліогр.: 3 назв. — рос. 1562-0808 https://nasplib.isofts.kiev.ua/handle/123456789/91990 ru Кримський науковий центр НАН України і МОН України Культура народов Причерноморья Материалы V научных чтений Флеш-имидж личности и персонаж культуры: А.С. Пушкин Article published earlier |
| institution |
Digital Library of Periodicals of National Academy of Sciences of Ukraine |
| collection |
DSpace DC |
| title |
Флеш-имидж личности и персонаж культуры: А.С. Пушкин |
| spellingShingle |
Флеш-имидж личности и персонаж культуры: А.С. Пушкин Гомилко, О.Е. Материалы V научных чтений |
| title_short |
Флеш-имидж личности и персонаж культуры: А.С. Пушкин |
| title_full |
Флеш-имидж личности и персонаж культуры: А.С. Пушкин |
| title_fullStr |
Флеш-имидж личности и персонаж культуры: А.С. Пушкин |
| title_full_unstemmed |
Флеш-имидж личности и персонаж культуры: А.С. Пушкин |
| title_sort |
флеш-имидж личности и персонаж культуры: а.с. пушкин |
| author |
Гомилко, О.Е. |
| author_facet |
Гомилко, О.Е. |
| topic |
Материалы V научных чтений |
| topic_facet |
Материалы V научных чтений |
| publishDate |
1999 |
| language |
Russian |
| container_title |
Культура народов Причерноморья |
| publisher |
Кримський науковий центр НАН України і МОН України |
| format |
Article |
| issn |
1562-0808 |
| url |
https://nasplib.isofts.kiev.ua/handle/123456789/91990 |
| citation_txt |
Флеш-имидж личности и персонаж культуры: А.С. Пушкин / О.Е. Гомилко // Культура народов Причерноморья. — 1999. — № 6. — С. 298-302. — Бібліогр.: 3 назв. — рос. |
| work_keys_str_mv |
AT gomilkooe flešimidžličnostiipersonažkulʹturyaspuškin |
| first_indexed |
2025-11-25T11:56:22Z |
| last_indexed |
2025-11-25T11:56:22Z |
| _version_ |
1850514179348234240 |
| fulltext |
Гомилко О.Е.
ФЛЕШ-ИМИДЖ ЛИЧНОСТИ И ПЕРСОНАЖ КУЛЬТУРЫ: А.С. ПУШКИН.
Жизнь человека состоит из событий, в которые он постоянно вовлекается. В них участвуют его разум, воля,
предпочтения, привычки, имя и, конечно, тело. Последнее столь же несомненно, сколь часто и не учитываемо.
Когда речь идет о судьбе выдающейся личности, как, например, Пушкин, в дело вступает магия незаурядных
свойств, исключительного дарования, беспрецедентных достижений и трагических перипетий. Потомки видят
перед собой культурный образ человека, некоего персонажа культуры и гораздо менее склонны воспринять его
живой телесный облик. Причем таковым он является не только для других, но и для себя. Он существует столь-
ко же в мыслях и стремлениях, сколько в непосредственности телесного самочувствия. И для других предстает
не только в достижениях творчества или поступках, но и в телесных презентациях себя, мыслей и чувств – в
движениях, жестах, мимике, тоне голоса и т.д. Можно сказать, что личность человека имеет свою телесную
ипостась, которая от нее столь же неотъемлема, как качества интеллектуальные, волевые, душевные. Она так же
решающая для нее, как совокупность условий и обстоятельств жизни.
Все вышесказанное является самоочевидным и в этой самоочевидности составляет естественное достояние
опыта человеческой жизни. В своем восприятии знакомого, друга, случайного встречного или родственника мы
не можем (да и не хотим) отрешиться от его телесного облика. Более того – сама личность прочно идентифи-
цируется у нас с ее телесными презентациями. Но то, что очевидно на уровне непосредственного жизненного
опыта, зачастую перестает быть таковым в пространстве культурных коммуникаций. Для большей отчетливости
анализа я сейчас выношу за скобки непростую проблему "непосредственности" жизненных восприятий: при
ближайшем рассмотрении они также оказываются весьма сложно организованными и, несомненно, индуциро-
ваны культурой. Ограничимся вопросом о трансляции культурой образа человека и том превращенном виде,
который живая личность приобретает в поле культуры, в потоке определенной культурной традиции. Для боль-
шей наглядности анализа обратимся к личности выдающегося поэта, с чьим именем – и не без оснований –
связывается становление русской литературы как таковой. Речь, разумеется, идет о А.С.Пушкине.
Никто не имеет сомнений, что Пушкин был реальным, некогда жившим человеком, обладавшим конкретной
индивидуальностью, черты которой как выделяли его среди прочих людей, так и соединяли с ними. Однако
столь же несомненно, что Пушкин, которого мы знаем, весьма далек от живого конкретного человека. Он давно
и прочно стал персонажем культуры, и преимущественно в качестве такового воспринимается нашим созна-
нием. С ним ассоциируются яркие культурные метки: "солнце русской поэзии", "основоположник русской ли-
тературы", "творец русского литературного языка", "гордость российской культуры", "дивный гений" и прочее.
Собственно человек исчезает в сверкающих бликах культурных ролей. Творение заслоняет творца. Даже реаль-
ное, непростое, драматическое течение его жизни утилизовано культурой в виде цепочки хрестоматийных эпи-
зодов: "царскосельский лицей (старик Державин нас приметил и в гроб сходя благословил)", "вышли бы Вы на
Сенатскую площадь? – Там были все мои друзья, Ваше Величество", Михайловское, "я помню чудное мгнове-
нье", Болдинская осень и т.д. и т.п.. Живая личность и ее жизненный мир становятся жертвами культуры.
Можно подумать, что это происходит лишь с выдающимися личностями и является естественной платой за
их недюжинную роль в судьбах отчизны или человечества. Но всё, по логике вещей, должно было бы происхо-
дить наоборот. Именно гений, в силу исключительности своей натуры, имеет как будто максимум шансов
утвердиться в собственной экзистенциальной самобытности – как благодаря мощи и своеобразию своей лично-
сти, так и вследствие особого внимания и предупредительности людей к тому, кто столь резко отличается от
прочих. Если же даже редкостная по силе и таланту личность попадает в плен культурных стереотипов и
намертво впечатывается в клише расхожих образов, то что говорить о людях менее заметных, неброских и ма-
ловыделяющихся? Не естественно ли предположить, что отмеченная выше коллизия поглощения культурой
живой человеческой экзистенции окажется типичной ситуацией бытия именно "простого человека". Он закрыт
культурными формами, определяющими стереотипы восприятия, реакций, коммуникации, оценки и т.п. – более,
чем личность незаурядная. В сущности, в культурном пространстве люди воспринимают не столько друг друга,
сколько роли себя и других в общей им жизни. Человека в исполнении создаваемых (и задаваемых) культурой
функций я назову "культурным персонажем". Персонаж культуры – это комплекс функций, которые выполняет
живой индивид в контекстах, задаваемых культурно определенным бытием – от различных ситуаций социаль-
ности до отношений по определению личностных, но также заданных нормами и стереотипами культуры.
В соответствии с данным определением высказанный выше тезис приобретет следующий вид: в поле куль-
туры (а такова вообще жизнь в ее общепринятых и транслируемых культурой формах) люди скрыты друг от
друга обликами культурных персонажей, чьи роли они играют. Пушкину в этом плане еще повезло – его куль-
турный персонаж индивидуализирован и носит то же имя. Большинство же людей вполне сливаются с расхо-
жими ролями, которые подчас столь же лаконично обозначены, как в списке действующих лиц старинной пье-
сы: "старый лакей 62 лет", "богатая молодая вдова", "добросовестный чиновник средней руки". Человеческий
мир населен не людьми, он населен культурными персонажами. И даже столь исключительная личность, как
Пушкин, не в силах выбраться из плена культурного образа, в который он впечатан. Единственное отличие со-
стоит в том, что "обычный человек" поглощен образом типическим, тогда как Пушкин – индивидуализирован-
ным. Но работа культурного механизма, преображающего непосредственную действительность живого челове-
ка, в обоих случаях одинакова.
В связи с этим возникает вопрос: как преодолеть изолирующее и искажающее воздействие культурного об-
раза? Очевидно, что путь к живой личности пролегает через деструкцию культурного персонажа. Образно го-
воря, последнего можно сравнить со скорлупой яйца, разбив которую, мы обнаруживаем содержимое. Налицо
проблема экзистенциального несоответствия между аутентичным содержанием человеческого существа и его
существованием в виде культурного персонажа. Сама по себе эта коллизия не является ни новой, ни новоот-
крытой. В различных вариантах она промысливалась в истории философии, результатом чего стали многочис-
ленные версии человеческого бытия, так или иначе выражавшие противоречивое единство социального и экзи-
стенциального измерения человека. Например, в марксизме этот сюжет присутствовал в виде темы отчуждения
человека. Поэтому теоретическая задача заключается не в том, чтобы абстрактно констатировать наличие про-
блемности в феномене личности, а в выработке способа промысливания аутентичности человека в сложной
диспозиции его существования, когда он предстает в виде культурного персонажа, с одной стороны, и в онто-
логической нетождественности собственному культурному образу – с другой (экзистенция). Повторюсь, что не
трудно заявить о наличии данного несоответствия (это неоднократно сделано); гораздо сложнее и важнее найти
адекватный язык для описания явления и выработать теоретические средства, позволяющие его конструктивно
раскрыть. Для решения этой задачи я намереваюсь использовать метафизическую возможность, созданную фи-
лософской антропологией благодаря актуализации феномена телесности как важнейшей характеристики чело-
веческого существа.
Онтологической достоверностью человека является не только тот вид, который он приобретает в простран-
стве культурной коммуникации ("персонаж культуры"). Существование человека в виде культурного персонажа
является несомненной достоверностью самой культуры, тогда как в непосредственном бытии каждого эта до-
стоверность может быть поставлена под вопрос как неаутентичная, искажающая его подлинность. Каждый че-
ловек суть непосредственно переживающий и проживающий свою жизнь не только в силовом поле культурных
схематизаций, проектов и истолкований, но и совершенно вне действительности культуры. Как таковой, имею-
щий бытие в себе самом, каждый есть экзистенция. Культура лишь индуцирует человеческую экзистенцию,
предоставляет ей средства для самоопределения, результатом чего служит личность. Образно говоря, то, что мы
знаем и метафизически фиксируем как личность, является "местом встречи" экзистенции и культуры. В свете
культуры личность выступает как ее участник, функционально воспроизводящий диспозицию культурного мира
("культурный персонаж"), в экзистенциальном же плане личность есть то, что позволяет каждому сохранить
себя как самостоятельное бытие ("жизненный мир"). В качестве экзистенции каждый является не просто пред-
ставителем человеческого рода, о нем не скажешь даже "каждый человек"; он суть этот-вот, имеющий бытие,
конституирующийся в "своей жизни", воплощением которой является нередуцируемый к общему виду и куль-
турной схематике жизненный мир.
Экзистенция возвращает человеку телесность, поскольку в своей непосредственности он столько же тело,
сколько и дух. Именно телесность составляет основу всего, непосредственно переживаемого каждым. Даже
самые отвлеченные, спиритуальные переживания в своей непосредственности есть чувственные феномены. Те-
лесность относительно экзистенции не "признак", а онтологическая достоверность, непосредственность жиз-
ненного мира. Мы можем отрешиться от своего тела, но даже эта отрешенность останется нашим телесным пе-
реживанием. Данную особенность человеческого бытия можно обозначить как неизбывность или неустрани-
мость телесности из числа онтологических определений человека. Какие следствия эта констатация имеет для
интересующей нас проблемы деструкции культурного персонажа с целью раскрытия человека в его аутентич-
ности?
Во-первых, именно элиминация телесности служит одной из основ превращения человека в персонажа
культуры. Пространство культуры символично и идеально, ему непосредственно принадлежат десоматизиро-
ванные эйдосы. Если мы читаем фразу "Пушкин вошел в гостиную", то для нас в комнату вошел не
этот-вот-человек, а великий поэт, трагически переживающий свою жизненную коллизию гений и т.п. Его до-
стоверность как конкретного существа имеет здесь совершенно подчиненное значение, так что может даже во-
все упускаться. Причем это может быть верно не только для нас, воспринимающих Пушкина лишь как персо-
нажа свидетельств, но и для его современников, общавшихся с ним. Сплошь и рядом, даже в самых заурядных
актах коммуникации, люди имеют дело лишь с образами друг друга, а не действительностью каждого.
Поэтому, во-вторых, признание человека в его телесности имеет смысл не просто самоочевидной эмпириче-
ской констатации, что каждый имеет тело, а равно утверждению принципа восприятия личности как в поле
личного общения, так и в пространстве культурной коммуникации. Каждый заключает в себе достоверность
своей жизни, им непосредственно проживаемой и переживаемой, и тем самым неотделимой от его конкретной
телесности. Телесность есть не "признак" человека, а то, что служит основой непосредственности жизни для
каждого, во-первых, и что автономизирует каждого в бытии (делает его незаместимым иным) – во-вторых.
В отношении аналитики культурного персонажа это утверждение приводит к выводу о необходимости фик-
сации человека-в-его-бытии не только как он дан и воспринят в виде культурного образа и роли (как таковой он
является персонажем культуры), а и в непосредственности его жизненного мира – т.е. как телесно конкретное
существо. Благодаря этому как будто возникает возможность "достичь" человека в достоверности его соб-
ственного бытия. Однако при подобной попытке обнаруживается, сколь велики возможности культуры в отож-
дествлении своих форм с самим бытием и редукции второго к первым. Даже телесность человека находит свое
выражение в фигуре культурного персонажа и является одним из его элементов. Как таковая – т.е. в качестве
одной из черт и презентаций культурного персонажа – телесность выступает в виде флеш-имиджа. Под
флеш-имиджем понимается репрезентация телесностью культурных и экзистенциальных значений, которые в
своей взаимосвязи образуют и транслируют определенный образ человека. Можно сказать, что флеш-имидж
является телесно-чувственным аналогом личности.
Наличие в культурном образе какого-то зрительного, телесного коннотата является общим правилом его су-
ществования и конституирования. Если речь идет о выдающейся личности, то культура не может не составить
представления о том, как эта личность выглядела – иначе самому культурному образу будет нанесен суще-
ственный урон. Поэтому культурная традиция стремится подыскать даже сомнительные изображения (как,
например, Шекспира или Гомера), чтобы придать законченность создаваемому ею образу персонажа культуры.
Но что крайне примечательно, отношение между обликом и культурным значением личности здесь перевернуты
по сравнению с опытом жизни. В поле непосредственных восприятий человека человеком мы обыкновенно
умозаключаем от того, каков индивид телесно есть (как движется, говорит, жестикулирует, выглядит в тех или
иных поступках и ситуациях), к тому, каков он как личность. В пространстве культурной традиции, напротив,
телесность человека дополняет и изображает его культурную роль. Культурное и экзистенциальное измерения
бытия в этом плане оказываются не только не совпадающими, но и прямо враждебными друг другу, создающи-
ми разные реальности.
В связи с этим возникает задача отделения личности в ее экзистенциальной достоверности от слоя культур-
ных значений. По сути, это задача содержательного преодоления персонажа культуры посредством деструкции
его тождества с конкретной личностью (экзистенцией), чье имя он носит. Там, где культура устанавливает тож-
дество (в нашем случае – Пушкина и его культурного образа), экзистенциальный анализ производит различение
того, каким является Пушкин в качестве культурного персонажа, и каков он есть в качестве этого-вот человека,
экзистенции. Тем самым совершается, можно сказать, движение от персонажа к персоне. Проиллюстрируем
это, обратившись к флеш-имиджу Пушкина. Такой ход будет наиболее показательным, ибо кажется самооче-
видным, что телесность человека суть нечто естественно данное и потому мало подверженное трансформациям
в зеркале культуры. Насколько это не так и сколь неоднозначно содержание флеш-имиджа, мы увидим, попы-
тавшись его проанализировать. Зададимся вопросом: каким большинство из нас знает Пушкина? Не ошибусь,
если предположу, что в сознании большинства возникнет известный портрет Кипренского. Многократно вос-
произведенный везде – от почтовых марок до страниц учебников и энциклопедий, – этот портрет стал истинным
обликом великого поэта в русской культурной традиции. Не будет преувеличением сказать, что он – больше чем
"портрет Пушкина". Для восприятия большинства людей он – "сам Пушкин"; он обладает для нас достоверно-
стью непосредственного жизненного впечатления, по отношению к которому все иные изображения поэта (в
том числе его собственные автопортретные наброски) не более чем изображения.
Нужно ли говорить, что содержание картины Кипренского весьма отлично от нашей безотчетной реакции и
является как раз изображением Поэта (что, кстати сказать, подчеркнуто и всей атрибутикой картины). Для по-
томков Пушкин стал поэтом, прежде всего поэтом, почти исключительно (а может и всецело) поэтом. "Солнце
русской поэзии" – вот культурная роль этого действительно гениального творца. Но в ярких, обжигающих лучах
этого солнца плавится, словно восковая статуя, телесность живого человека. На месте некогда жившего, вполне
конкретного, страдающего и дерзающего человека возникает культурный персонаж – "первый русский поэт",
"основоположник российской словесности" и т.д. Все дальнейшие апелляции жизненного, экзистенциального,
интеллектуального или эстетического рода обращаются отныне не к человеку Пушкину, а к культурному пер-
сонажу с тем же именем. И чем дольше этот персонаж живет в культурной традиции, тем меньше в нем остается
от живого человека. Как часто можно констатировать парадокс: чем громче культура славит творца, тем неот-
вратимее этот творец забыт. Он превращается в идею, эксплуатируемую культурной памятью, в одно из чтимых
имен в мартирологе культуры. Сама телесность этого человека – исходный и важнейший в экзистенциальном
опыте факт – становится всего лишь изобразительным планом его культурного значения, картинным обликом
культурного героя. Телесность всего лишь дополняет культурный смысл творца. Именно такую роль стал иг-
рать портрет Пушкина, принадлежащий кисти Кипренского.
В том, что культура совершает деструкцию личности к ее всеобщетворческой значимости, следует усмотреть
нечто большее, чем случайность или специфику исторической памяти. Это вообще характерный момент ново-
европейской культуры с присущим последней механизмом редукции человека (личности) к его сознанию. В
культуре Пушкин приобретает новое тело, новый телесный облик, который соответствует его культурной роли
и функции. В расхожих и транслируемых изображениях поэта мы видим не Пушкина, каким он был, а каким
ему следует быть и выглядеть в свете выполняемой им культурной миссии. Некогда живший человек давно
покинул этот мир, но продолжает нести свое служение в культуре как поэт. И всё, что составляет его личность в
пространстве культурной коммуникации, – даже его телесный облик – есть особая трансформация реального
человека с достоверностью прожитой им жизни в носителя культурной роли и значений – в персонажа культу-
ры. Чтобы восстановить человека в достоверности его жизни, необходимо совершить движение вспять – от
культурного образ к экзистенции. В нашем случае – от культурного флеш-имиджа к первичной достоверности
человеческой телесности. При попытке сделать это глянцевый образ поэта меняется на глазах.
Пушкин был некрасив и писал о себе в юношеском стихотворении: "лицом настоящая обезьяна", а в более
позднем: "потомок негров безобразный". "Кличка обезьяны долго преследовала его в свете. По-видимому, поэт
сильно страдал временами от сознания собственной уродливости", – отмечал П.Губер (1). Брат А.С.Пушкина
вспоминал: "Ростом он был мал, но тонок и сложен необыкновенно крепко и соразмерно" (2). От внешности
неотделима чувственность, которая для характеристики поэтической натуры приобретает и вовсе исключитель-
ное значение. Многие современники отмечали страстность Пушкина. Любовное волнение, столь проникновенно
выраженное в его стихах, стало неотъемлемой чертой его культурного образа. Женщины, любовь и поэзия свя-
заны в образе Пушкина неразрывно. Однако брат его свидетельствует: "О поэзии и литературе Пушкин гово-
рить вообще не любил, а с женщинами никогда не касался до сего предмета" (Там же). Это подкрепляется за-
мечанием самого Пушкина: "Часто удивляли меня дамы, впрочем, очень милые, тупостью их понятия и нечи-
стотой воображения... Поэзия скользит по слуху их, не достигая души; они бесчувственны к ее гармонии" (3).
Гармония, соединяющая в образе Пушкина поэта, любовь и женщину, исчезает, а ее место заступает драма
переживания в творчестве того, что едва ли обреталось в жизни. Остановимся на этом. Анализ флеш-имиджа
Пушкина и его экзистенциальная деструкция представляет собой весьма обширную и специальную задачу, ре-
шение которой не может быть осуществлено в рамках данной статьи. Здесь было важно лишь обозначить, како-
го контраста может достигать расхожий культурный образ личности и ее живой облик. Осознание данного раз-
личия и контраста требует изменения модальности восприятия персонажей культуры, которые должны быть
восприняты лишь как символы, служащие отправной точкой для нашей экзистенциальной встречи с личностью
в непосредственной действительности ее жизненного мира.
Литература:
1. Губер П. Дон-Жуанский список А.С.Пушкина. – Харьков, 1993. – С. 13.
2. Майков Л. Пушкин. Биографические материалы и историко-литературные очерки. – М., 1899. – С. 9.
3. Цит. по: Губер П. Дон-Жуанский список А.С.Пушкина. – Харьков, 1993. – С. 22.
|