Что значит мыслить интервально?
В течение нескольких веков философы внушали нам, что человеческое мышление по своей природе объективно, универсально и беспредпосылочно. Великий Декарт был убежден в том, что существует “естественный свет разума”, который позволяет любой мыслящей личности видеть окружающий нас мир вещей в их подлинн...
Saved in:
| Date: | 1999 |
|---|---|
| Main Author: | |
| Format: | Article |
| Language: | Russian |
| Published: |
Кримський науковий центр НАН України і МОН України
1999
|
| Subjects: | |
| Online Access: | https://nasplib.isofts.kiev.ua/handle/123456789/94212 |
| Tags: |
Add Tag
No Tags, Be the first to tag this record!
|
| Journal Title: | Digital Library of Periodicals of National Academy of Sciences of Ukraine |
| Cite this: | Что значит мыслить интервально? / Ф.В. Лазарев // Культура народов Причерноморья. — 1999. — № 7. — С. 185-189. — Бібліогр.: 2 назв. — рос. |
Institution
Digital Library of Periodicals of National Academy of Sciences of Ukraine| id |
nasplib_isofts_kiev_ua-123456789-94212 |
|---|---|
| record_format |
dspace |
| spelling |
Лазарев, Ф.В. 2016-02-10T18:14:58Z 2016-02-10T18:14:58Z 1999 Что значит мыслить интервально? / Ф.В. Лазарев // Культура народов Причерноморья. — 1999. — № 7. — С. 185-189. — Бібліогр.: 2 назв. — рос. 1562-0808 https://nasplib.isofts.kiev.ua/handle/123456789/94212 В течение нескольких веков философы внушали нам, что человеческое мышление по своей природе объективно, универсально и беспредпосылочно. Великий Декарт был убежден в том, что существует “естественный свет разума”, который позволяет любой мыслящей личности видеть окружающий нас мир вещей в их подлинных контурах и параметрах, ясно и отчетливо постигая самую суть их бытия. Позднее Кант усомнился в том, что “чистый разум” может простирать свое познавательное могущество до любых обозначенных пределов. Кант указал на границу, за пределы которой разум не должен переступать, если он не хочет запутаться в своих собственных противоречиях. Эта граница определена, с одной стороны, природой человеческой субъективности, с другой - характером мироустройства. Это означает, что в познании существуют некие преднаходимые нами предпосылки, определяющие условия деятельности разума. ru Кримський науковий центр НАН України і МОН України Вопросы духовной культуры – ФИЛОСОФСКИЕ НАУКИ Что значит мыслить интервально? Article published earlier |
| institution |
Digital Library of Periodicals of National Academy of Sciences of Ukraine |
| collection |
DSpace DC |
| title |
Что значит мыслить интервально? |
| spellingShingle |
Что значит мыслить интервально? Лазарев, Ф.В. Вопросы духовной культуры – ФИЛОСОФСКИЕ НАУКИ |
| title_short |
Что значит мыслить интервально? |
| title_full |
Что значит мыслить интервально? |
| title_fullStr |
Что значит мыслить интервально? |
| title_full_unstemmed |
Что значит мыслить интервально? |
| title_sort |
что значит мыслить интервально? |
| author |
Лазарев, Ф.В. |
| author_facet |
Лазарев, Ф.В. |
| topic |
Вопросы духовной культуры – ФИЛОСОФСКИЕ НАУКИ |
| topic_facet |
Вопросы духовной культуры – ФИЛОСОФСКИЕ НАУКИ |
| publishDate |
1999 |
| language |
Russian |
| container_title |
|
| publisher |
Кримський науковий центр НАН України і МОН України |
| format |
Article |
| description |
В течение нескольких веков философы внушали нам, что человеческое мышление по своей природе объективно, универсально и беспредпосылочно. Великий Декарт был убежден в том, что существует “естественный свет разума”, который позволяет любой мыслящей личности видеть окружающий нас мир вещей в их подлинных контурах и параметрах, ясно и отчетливо постигая самую суть их бытия. Позднее Кант усомнился в том, что “чистый разум” может простирать свое познавательное могущество до любых обозначенных пределов. Кант указал на границу, за пределы которой разум не должен переступать, если он не хочет запутаться в своих собственных противоречиях. Эта граница определена, с одной стороны, природой человеческой субъективности, с другой - характером мироустройства. Это означает, что в познании существуют некие преднаходимые нами предпосылки, определяющие условия деятельности разума.
|
| issn |
1562-0808 |
| url |
https://nasplib.isofts.kiev.ua/handle/123456789/94212 |
| citation_txt |
Что значит мыслить интервально? / Ф.В. Лазарев // Культура народов Причерноморья. — 1999. — № 7. — С. 185-189. — Бібліогр.: 2 назв. — рос. |
| work_keys_str_mv |
AT lazarevfv čtoznačitmyslitʹintervalʹno |
| first_indexed |
2025-11-25T21:02:23Z |
| last_indexed |
2025-11-25T21:02:23Z |
| _version_ |
1850545287722958848 |
| fulltext |
Лазарев. Ф.В.
ЧТО ЗНАЧИТ МЫСЛИТЬ ИНТЕРВАЛЬНО?
В течение нескольких веков философы внушали нам, что человеческое мышление по своей природе
объективно, универсально и беспредпосылочно. Великий Декарт был убежден в том, что существует
“естественный свет разума”, который позволяет любой мыслящей личности видеть окружающий нас мир
вещей в их подлинных контурах и параметрах, ясно и отчетливо постигая самую суть их бытия. Позднее
Кант усомнился в том, что “чистый разум” может простирать свое познавательное могущество до любых
обозначенных пределов. Кант указал на границу, за пределы которой разум не должен переступать, если
он не хочет запутаться в своих собственных противоречиях. Эта граница определена, с одной стороны,
природой человеческой субъективности, с другой - характером мироустройства. Это означает, что в по-
знании существуют некие преднаходимые нами предпосылки, определяющие условия деятельности ра-
зума.
Гегель с присущим ему глубокомыслием обратил внимание на то, что разум вообще не есть некая
данность, он есть, скорее, деятельность, и в зависимости от того, как, с помощью каких орудий и мето-
дов он действует, он меняет свой характер. Если мышление протекает безотчетно, без саморефлексии,
оно не идет дальше рассудочного способа постижения реальности. Последний характеризуется тем, что
он дает лишь одностороннее, формальное и ограниченное выражение предмета в мысли. Более того,
рассудочные суждения, если на них настаивать и доводить до крайности, вообще превращаются в свою
противоположность, отрицая тем самым самих себя. “Я не признаю никаких убеждений”, - говорит тур-
геневский герой. – “Вы серьезно в это верите?”- “Да, абсолютно”. - “Но вот Вам для начала одно убеж-
дение уже есть”.
Другой пример:
Мир нельзя мыслить рационально, - говорит один философ.
- Вы пришли к такому выводу на основании Ваших размышлений и каких-то аргументов?
- Да, я могу это обосновать.
- Значит, что-то о мире все-таки можно утверждать рационально! И почему эту привилегию Вы при-
сваиваете только себе?
В отличие от мыслителя “рассудочного толка”, диалектик настаивает на том, чтобы в процессе по-
знания мышление поднималось на уровень саморефлексии, т.е. подвергало себя исследованию и уста-
навливало, в какой степени оно способно к познанию истины. Таким образом, диалектик – это, говоря
словами Делеза, особый “концептуальный персонаж” со своей особой познавательной стратегией, со-
стоящей в том, что в познании должны соединиться друг с другом деятельность форм мышления и их
критика.
“Они сами подвергают себя исследованию, сами должны определять свои границы и вскрывать свои
недостатки. Тогда это будет та деятельность мышления, которую мы рассмотрим особо как диалектику и
о которой здесь мы должны пока лишь заметить, что мы должны смотреть на нее не как на привнесен-
ную извне в определениях мысли, а как им самим присущую” i. Специфика диалектического разума со-
стоит в том, что он, имея дело с теми или иными определениями мысли, постоянно отслеживает их
ограниченность, вскрывает их переход в свою противоположность и направляет их к диалектическому
синтезу, в котором эти противоположности содержатся как идеализированные моменты, т.е. в “снятом
виде”. Такую стратегию мысли можно назвать, в противоположность абстрактной рассудочности, диа-
лектикой “конкретного мышления”.
Таким образом, с точки зрения Гегеля, только конкретное мышление ведет к истине, рассудочная же
мысль запутывается – рано или поздно – в своих односторонних суждениях, не будучи способной пе-
рейти от абстрактного к конкретному и тем самым упуская в конечном счете истину из виду. В своей
популярной статье “Кто мыслит абстрактно?” Гегель на живых примерах иллюстрирует свое понима-
ние этой проблемы. “Кто мыслит абстрактно? – Необразованный человек, а вовсе не просвещенный… В
основание своей мысли я приведу лишь несколько примеров, на которых каждый сможет убедиться, что
дело обстоит именно так. Ведут на казнь убийцу. Для толпы он убийца и только. Дамы, может статься,
заметят, что он сильный, красивый, интересный мужчина. Такое замечание возмутит толпу: как так?
Убийца красив? Можно ли думать столь дурно, можно ли назвать убийцу – красивым? Сами, небось, не
лучше! Это свидетельствует о моральном разложении знати, добавит, быть может, священник, при-
выкший глядеть в глубину вещей и сердец.
Знаток же человеческой души рассмотрит ход событий, сформировавших преступника, обнаружит в
его жизни, в его воспитании влияние дурных отношений между его отцом и матерью, увидит, что неког-
да этот человек был наказан с чрезмерной суровостью, ожесточившей его против гражданского порядка,
вынудившей к сопротивлению, которое и привело к тому, что преступление сделалось для него единст-
венным способом самосохранения. Почти наверняка в толпе найдутся люди, которые – доведись им
услышать такие рассуждения – скажут: да он хочет оправдать убийцу! Помню же я, как некий бургоми-
стр жаловался в дни моей юности на писателей, подрывающих основы христианства и правопорядка;
один из них даже осмелился оправдывать самоубийство – подумать страшно! Из дальнейших разъясне-
ний выяснилось, что бургомистр имел в виду “Страдания молодого Вертера”.
Это и называется “мыслить абстрактно” – видеть в убийце только одно абстрактное – что он убийца и
называнием такого качества уничтожить в нем все остальное, что составляет человеческое существо…
- Эй, старуха, ты торгуешь тухлыми яйцами! – говорит покупательница торговке. – Что? – кричит та.
– Мои яйца тухлые! Сама ты тухлая! Ты мне смеешь говорить такое про мой товар! Ты! Да не твоего ли
отца вши в канаве заели, не твоя ли мать с французами крутила, не твоя ли бабка сдохла в богадельне!
Ишь целую простыню на платок извела! Знаем, небось, откуда все эти тряпки да шляпки! Если бы не
офицеры, не щеголять тебе в нарядах! Порядочные-то за своим домом следят, а таким – самое место в
каталажке! Дырки бы на чулках заштопала! – Короче говоря, она и крупицы доброго в обидчице не за-
мечает. Она мыслит абстрактно и все – от шляпки до чулок, с головы до пят, вкупе с папашей и осталь-
ной родней – подводит исключительно под то преступление, что та нашла ее яйца тухлыми. Все окра-
шивается в ее голове в цвет этих яиц, тогда как те офицеры, которых она упоминала, - если они, конеч-
но, и впрямь имеют сюда какое-нибуть отношение, что весьма сомнительно, - наверняка заметили в этой
женщине совсем иные детали”.2
Примеры Гегеля показывают, как в самой мыслительной практике людей, в самой культуре, в мен-
тальности общества проявляет себя фигура абстрактного, рассудочного мыслителя, не способного и не
желающего выйти за пределы заданной ситуации в своих попытках умственно постигать окружающую
реальность. Он в плену у рассудочного подхода, находящегося в столь разительном отличии от диалек-
тической манеры всестороннего взгляда на вещи. Диалектик исходит из того, что мышление – это ис-
кусство, которому следует учиться, постигая его внутреннюю структуру и динамику и обеспечивая тем
самым приближение к истине. Мышление – не самоданность, оно может вести куда угодно, если мы не
предпослали ему цели и средства. Если мы стремимся к объективности, если наша цель – истина, то мы
должны отдавать себе отчет в том, как устроен тот мир, который мы намереваемся постигнуть, в частно-
сти, мы должны помнить, что мир многокачественен, что у него есть много сторон и граней. Отсюда
следует, что делая какое-либо высказывание о предмете мысли, мы не должны застревать на данном
определении, должны идти дальше и глубже, видеть другие, включая прямо противоположные, характе-
ристики предмета. Только приняв во внимание противоположные качества вещи, только мысля их в
единстве как конкретное целое, как противоречивую систему, мы оказываемся на пути к истине.
Человек, образ мысли которого находится в соответствии с тем или иным типом рефлексии, не просто
по-особому видит “общий план реальности”, - у него своя система предпосылок мысли, своя пресуппо-
зиция, свой “настрой” на мышление, свое специфическое, хотя часто запрятанное глубоко в подсозна-
нии, отношение к истокам, мотивам и целям мыслительной практики. Речь, конечно, идет о мыслителе
как концептуальном персонаже того или иного типа. Так, мыслитель “аналитического склада”, подобно
следователю-профессионалу, в самом подходе к миру как к загадочному “шифру” будет дотошно дока-
пываться до любой детали, которая вызвала у него подозрение, будет подвергать “деконструкции”, де-
мистификации любые предлагаемые ему “версии” и построения, уличая их в “интеллектуальном просче-
те” или в неувязке фактов.
В противоположность такому подходу, соблазнитель как концептуальный персонаж и в истории ин-
теллектуальной культуры, и в жизни мыслит крупными мазками, замысловатыми фигурами, головокру-
жительными сальто-мортале, черными квадратами на белом фоне. Его отличает буйство фантазии, изо-
бретательность, нестандартность, хитроумие. Он – природный дуалист: мысль для него никогда не сов-
падает с реальностью, она, скорее, запредельна, фантасмагорична, реальность же – проста, прозаична и
неотложна. Утонченная фантазия разума соседствует здесь с приземленным реализмом рассудка. Он –
человек играющий. Его мысль софистична, легка, соткана из образов и неожиданных комбинаций. Цель
здесь – не истина, а актуализация события, которое при всем при том иногда бывает ближе к реальности,
чем любая самая утонченная истина.
Как и каждый играющий, соблазнитель иногда, увлекшись, сам начинает верить в свою игру. Завле-
кая другого, он и сам попадает в западню ирреальности. Ведь близость затеваемого им события к реаль-
ности – всегда особого свойства. Она амбивалентна, в ней есть неистребимая двухсмысленность и некий
пласт непрозрачного. А это легко переходит в ложь, в обворовывание себя и Другого. Наш персонаж
строит хрупкие, недолговечные, сомнительные конструкции, рассчитанные на краткость актуализации
“здесь” и “теперь”. Он мечтает о яркой вспышке и надеется на везение. Он полагает, что если человек
по природе своей есть “машина желаний”, то на такого человека всегда найдется соблазнитель, который
сумеет затронуть даже самые потаенные струны души своей жертвы, будет ли это софист со своей муд-
ростью, Дон-Жуан со своей истинной любовью, или рекламный агент со своим непревзойденным по ка-
честву товаром. Важно затронуть за живое, и если наживка проглочена, то не следует терять времени.
Напротив, “мыслитель-конструктор” будет преследовать прежде всего свою главную цель: скон-
струировать такую мысленную модель, которая бы “работала” с точки зрения некоторых оговоренных
критериев. При этом его интересует новизна, надежность, практическая применимость и эффективность
того орудия действия или мысли, которое он изобрел.
По сравнению с такой стратегией у интервального мыслителя иная пресуппозиция: у него нет на-
строя на то, чтобы дешифровывать нечто или “изобретать” новые модели, он лишь открывает то, что
есть в реальности, его привлекают “картины”, а не “конструкции”. Он вопрошает бытие, а не изобретает
новую реальность, поэтому он принципиально “неутопичен”, всегда ориенирован на “топос.” Для него
важно также верить в то, что мысль не одинока, что она – продолжение чьей-то предшествующей
мысли, осваивавшей тот же самый мир. Поэтому мысль всегда встроена в некий ряд – исторический, ло-
гический, социокультурный и т.п. Интервальная мысль как само себя осознающее мышление полагает,
что в культурной истории у мышления всегда есть прецеденты, перекличка веков: гелиоцентрической
модели Коперника предшествуют догадки Аристарха Самосского, атомная физика предваряется атомиз-
мом Демокрита, химия в своих истоках восходит к учению о гомеомериях Анаксагора и т.д. И чем бога-
че, масштабнее мысль, тем больше у нее прецедентов и созвучий в прошлом. Но не только в ретроспе-
ктиве, но и в актуальном плане она чувствует себя лишь “звеном”, органическим элементом, сегментом
более широкого целого, более глубокого смысла, более тонкой истины.
Это-то и порождает у интервального разума интеллектуальную жажду по обобщению, продолжению,
синтезу. Но в то же время он не приемлет какого бы то ни было “слияния”, ведущего к серой неразличи-
мости, т.е. такого синтеза, в котором исходная мысль утратила бы свою особенность, свой ракурс, пово-
рот, изгиб, оттенок, свою правду наконец, бесследно растворившись в картине целого. В этой связи ка-
тегорически отвергается и гегелевская модель синтеза как конкретного единства, тождества противопо-
ложностей. На смену “синтезу” приходит выстраивание соответствующих конфигураций интервалов.
Мир обнаруживает ячеистую, интервальную структуру, распадаясь на иерархизированное множество
отдельных реалий, актуальных и возможных миров. Соответственно человек понуждается практикой
самого познания осваивать способы многомерного видения реальности. У разума нет иного пути сохра-
нить себя в своих сущностных определениях (и прежде всего - свою непротиворечивость), как стать
многомерным, вобрать в себя принципы интервального постижения мира.
У интервальной мысли два противника – безудержный релятивизм с его непрерывным скольжением
по наклонной плоскости (так что нельзя ни на что опереться и ни за что уцепиться) и догматизм с его
“прокрустовым ложем”, насильственно загоняющим мысль в жесткие рамки. Интервальная мысль не
желает быть каким-то обрубком, она хочет быть не больше, но и не меньше, чем она есть сама по себе.
Она хочет соответствовать своему собственному масштабу, своему подлинному, задаваемому структу-
рой самой реальности интервалу однозначной применимости. Пространство ее истинности предзадано
бытием, хотя его конфигурация и может меняться вслед за изменениями и бифуркациями в самом бытии
и в соответствии с ритмами актуализации виртуального.
Интервальная мысль непреклонна в отстаивании своих “законных границ”, ибо убеждена, что ее
уникальность, новизна и уместность абсолютны, - хотя и лишь в свое время и в своем месте. Это не
мешает ей быть отзывчивой, чуткой к мысли Другого, вслушиваться в чужую истину, ища в ней пара-
ллели, созвучия и соответствия. В силу того, что мы живем в одном целостном мире, любая “чужая
мысль”, если она независима в своей нацеленности на истину, не может не содержать в себе “рациона-
льного зерна”, некой переклички с нами, неких общих инвариантов. Поэтому интервальный персонаж
ничего не отбрасывает с порога, у него нет предвзятости, предубежденности, априорной антипатии к
мысли Постороннего. Напротив, - он доверчив, наивен и “всечеловечен”. Порой он даже тоскует по
диалогу с Другим, он – самозабвенный спорщик в отстаивании своей истины, готовый все же в любой
момент признать правоту другой стороны, если сама диалектика спора убедит его в этом. Его любовь к
обмену мнениями, к обсуждению противоположных точек зрения, возможно, проистекает из того, что
диалог для него – родная стихия, путь (“дао”), форма сомореализации мысли.
Чуткость и “всемирная отзывчивость” интервального мыслителя вовсе не означает, что в споре он
готов искать истину где-то “посередине”; подобно тому, как нельзя совместить панорамы, открываю-
щиеся с двух разных вершин, в одной картине, так и не имеет смысла объединять разные точки зрения.
Ничего, кроме путаницы, из этого не получится. Одноко важно другое: во многих случаях можно
выявить способы перехода от одной системы суждения к другой, технологии “состыковки” позиций.
Любовь к диалогизму здесь все же относительна: в конце концов, интервальная мысль чувствует себя
самодостаточной. И когда она протягивает руку любой другой, посторонней мысли, она желает видеть в
ней Друга, искателя истины, взыскующего “предустановленной гармонии”, но друга, который в своем
ответном движении не терял бы свою самость, свою “инакость”, свой способ видения мира, а лишь об-
наруживал бы вкус к поиску взаимоприемлемых конфигураций истины. Мысль в интервале, как у себя
дома: ее никто не сужает и не обобщает, никто не притесняет и не атакует, ее охраняют законы симмет-
рии и пределов. Поэтому для нее важен дом, “своя территория”, сфера, в которой бы она выражала толь-
ко то, что она выражает в качестве ничем не замутненной идеи. Это такой дом мысли, в которой “стол”
есть только стол и ничто другое – не дерево, не собственность, не площадка для клоуна; а “книга” есть
только книга, а не бумага, не эстетическая ценность, не физическое тело; а часы есть только прибор для
измерения времени, но не предмет для бросаний, не товар и не историческая вещь.
Мысль в интервале позволяет себе вести себя так, потому что ей позволено, и не мыслителем, а ко-
дексом мироустройства; потому что и вещь, о которой помыслено, - так рассуждает интервальный пер-
сонаж, - попадая в “свой интервал”, ведет себя таким же образом, т.е. не как вещь со всеми своими свой-
ствами, а как “абстрактная вещь”, как эмпирическое восполнение чистой идеи, как частная актуализация
бесконечно сложной и многомерной “в себе” виртуальности. Это материальное восполнение идей,
впрочем, никогда не бывает абсолютно точным и полным, всегда возможен некий, еле уловимый “зазор”
(как говорит Гете, опыт есть всегда карикатура на идею). Так, благодаря научно-техническому про-
грессу, шарикоподшипник по точности изготовления становится все ближе к своему идеальному обра-
зцу – геометрическому шару; и все же это приближение не может быть бесконечным: на каком-то этапе
нашему стремлению к точности преградят дорогу законы термодинамики и квантовой физики. Между
идеей и вещью обнаружится непреодолимая зона, границу которой определит новый интервал. То, что
сближение вещи и идеи не бесконечно, а прерывается на конечном отрезке пути, позволяет избежать в
мышлении различного рода парадоксов, связанных с понятием бесконечности.
Мысль, как и идея, в ней спрятанная, ни в какой точке своего течения не разверзается, не дробится на
фрагменты, но она и не растягивается до бесконечности и не сливается с другими в одну непрерывную
линию. Смысловой континуум состоит не из точек, а из интервалов. Познавательная стратегия интерва-
льного ума исходит из того, что мысль – это не игра в кости, где каждый бросок произволен, но это и не
чистое конструирование и не погружение в хаос с целью добыть оттуда новые определения, скорее, это
приоткрывание завесы трансцендентного на краю бездны. Потому-то мысль может быть рискованным
предприятием: она может утомить дух в тот самый момент, когда он воспаряет к идее в ее ослепляющей
обнаженности, предуготовив ему неизбежность попадания в темноту хаоса. Туда не доходит “естест-
венный свет” разума, туда не доносятся голоса вещей, там не слышна музыка сфер, там нет места пре-
дустановленной гармонии.
В отличие от конструирующего ума, для которого важно построить модель и добиться, чтобы она
“работала”, интервальный разум действует в режиме диалога, а не монолога. Он размышляет под знаком
Консенсуса, ибо убежден, что окружающий мир устроен так, что в нем возможен консенсус – тонкий,
гармоничный, красивый компромисс, основывающийся на самой структуре природного и человеческого
бытия. Интервальный персонаж поэтому – не судья, не конструктор и не следователь, он, скорее, “миро-
творец”: здесь мысль всегда обращается к Разуму, но идет от Сердца, как своего истока и перводвига-
теля. Компромисс, к которому изнаначально склонен интервальный разум, это вовсе не компромисс сго-
вора, страха или жестокой необходимости, напротив, - это компромисс доброй воли, мудрости, исходя-
щей из определенного толкования бытия, из приципа предустановленной гармонии, из веры в то, что
“замысел был чист”.
Интервальный субьект, впрочем, полагает, что свойственный ему стиль мышления как бы проистека-
ет из существования естественного света Разума, а потому любая мысль, любой тип мышления “в идеа-
ле” должен быть интервальным, иначе невозможно адекватно постигать мир посредством рациональной
мысли и в форме мысли. Но в этом-то как раз и заключается его наивность. Мыслители такого ранга, как
Декарт, Гегель, или Хайдеггер, исходили из пресуппозиций совершенно другого рода, это не помешало
им, пользуясь своими внутренними предпосылками мысли, изобрести свои концепты, создать свои гра-
ндиозные системы и начертать, как говорят Делез и Гаттари, свои “планы имманенции”. Но если бы ин-
тервальный персонаж перестал быть наивным, помыслил бы в таком духе, он бы уже не смог мыслить
интервально. Потеряв веру в незыблемость своих предпосылок, он, возможно, стал бы мыслить как Соб-
лазнитель. Последний любит строить завораживающие химеры мысли, воздушные замки, ледяные дво-
рцы, завлекая в свои миражи и оставляя там свои жертвы. В результате жертве ничего не остается делать,
как либо навсегда довольствоваться “неподлинным”, либо попытаться самостоятельно найти дорогу к
Реальности.
В отличие от соблазнительной и соблазняющей философии, интервальность как способ миропонима-
ния есть попытка быть серьезным, когда речь идет об истине – в эпоху скептицизма, релятивизма и пе-
реиначивания всех смыслов и ценностей культуры. Интервальный субьект, разумеется, понимает, что
попытка “быть серьезным” не должна ассоциировать со скукой средневековых “диспутов”, с сухим фор-
мализмом спинозизма или с монотонностью гегелевского восхождения к абсолютному разуму. Интерва-
льная философия видит смысл подлинного философствования в поисках способов предстояния человека
“лицом к Бытию”, к “вещи в себе”, способов “заглядывания” за “горизонт событий”, выявления про-
странства встречи с тем, что еще не было помыслимо и определено и потому выглядит как абсурдность,
как первобытный хаос, как бессмысленность неизречимого. Истина, которая является человеку в резуль-
тате такого предстояния, есть откровение реальности, осознанное через акт озарения. Творческая мощь
подлинного философствования, какие бы формы ни принимала мысль субъекта, – обьективирующее со-
зерцание, рефлексия “Я” или интерсубъективность коммуникации – все же связана с конечным звеном –
с трансперцепцией, с траснцендирующим откровением, приближающим нас к встрече с абсолютным.
1 Гегель Ф. Соч., М.-Л.,1930. - С. 85.
2 Гегель Ф. Работы разных лет. - М.: Мысль, 1972. - С. 391-393.
|